Виктор Бурцев 
Вечное пламя

Виктор Бурцев
Вечное пламя

1

Из Петрозаводска пассажирских не было. В глушь Карельского перешейка шли только товарняки, пустые огромные стальные «рогатки» для перевозки леса, теплушки и цистерны. Иван договорился с машинистом, и тот махнул рукой: «Залезай, не жалко…»
В вагоне было навалено сено и терпко пахло лошадьми. Этот запах, такой теплый, живой, делал теплушку уютной. Иван кинул вещмешок, сгреб большую охапку сухой травы и устроился на ней, как на диване.
Хорошо!
Он повозился, устраиваясь поудобней. На всякий случай пощупал карманы пиджака, не потерялось ли чего…
Но командировочное удостоверение и пропуск, подписанный военкомом Карело‑Финской ССР, для допуска в закрытую зону, никуда не делись. Важные документы. Собственно, в приграничную полосу его все равно никто не пустил, но описать новый быт народа Карелии можно, не забираясь в дальние дали. Главное – встретиться с реальными людьми, посмотреть, чем живут граждане Советской России. Чего хотят, чем интересуются…
Иван пребывал в самом радужном настроении. Впереди была целая жизнь! Работа, перспективы, любовь самой лучшей девушки, свадьба, наконец! Может быть, трудности, испытания, куда ж без этого?..
Вагон с лязгом дернулся. Пошел. Застучали колеса.
Иван закрыл глаза и почувствовал, что засыпает.
В полудреме, под перестук колес и лязг металла, он видел лето. Москву, шумную, зеленую, умытую большими поливальными машинами. Девушек, которые ходят по улицам в легких красивых летних платьях. И едят мороженое.
Поезд трясло, покачивало на перегонах. Под досками пола оглушительно грохотало на стыках. Но молодому журналисту было хорошо и уютно. Запах сена напоминал ему о деревне Клюквинке, под Рязанью, где жила его бабка Прасковья. Там всегда был сеновал, где можно было лежать и смотреть в небо. Высокое, глубокое и голубое. Огромное! Глядя на которое хочется петь от счастья и смеяться. Небо…
Когда Иван проснулся, он был уже не один.
У противоположенной стены сидели трое красноармейцев с винтовками и один старший лейтенант. Солнечный луч, проходя через щели в крыше, освещал три кубика на петлице.
– Проснулись, – констатировал солдатик, сворачивая «козью ногу». У него были густые рыжие усы, лицо в веснушках и картошкой нос. – С утречком!
Иван тряхнул головой.
– Здравствуйте, товарищи!
– И тебе не хворать… – устало отозвался красноармеец, а лейтенант подсел поближе и протянул руку.
– Старший лейтенант Кутузов Леонид Федорович.
– Лопухин Иван Николаевич, корреспондент газеты «Правда». Еду под Вирасвара, по командировочной надобности.
– Попутчиками, значит, будем. Я знаю, где вам сходить. Подскажу.
Иван заметил в дальнем углу пяток армейских ящиков, сложенных друг на друга.
– Спасибо… – Лопухин развязал вещмешок, вытащил бутылку коньяка и сигареты. – А пока угощайтесь!
– Вот дело! – Усатый красноармеец отправил «козью ногу» в кисет и потянулся к сигаретам.
– Ехать еще далеко, – рассудил лейтенант и выудил неведомо откуда бутылку водки.
Было видно, что мотаются эти четверо по вагонам не первый раз, видели в жизни достаточно. И если старлей пьет с солдатами, значит, так оно и надо.
После неспешной первой и скорой второй конопатый красноармеец выгрузил из мешка закуску. Хлеб, черный, крупного помола, и сало.
– Моя делала, – гордо пробасил он. – С чесночком.
На разложенной тряпице появились огурчики, лучок. Иван выложил колбасу.
Выпили еще. Иван закурил, щурясь от дыма.
– А что, товарищ журналист, про что писать будете? – поинтересовался красноармеец.
– Про жизнь, – Иван пожал плечами. – Как местные жители после войны тут… Налаживают быт.
– А… – чуть‑чуть разочарованно протянул красноармеец. – Я думал, про Красную Армию.
– Это больше другие… – Иван почему‑то смутился. – Я про деревни пишу. Как люди живут. Какие у них проблемы возникают, чему они радуются… Как колхозы строят.
– А нашу деревню всю под пулеметы пустили в восемнадцатом… – невпопад ляпнул другой красноармеец, молчавший до этого.
Лейтенант прокашлялся. Чтобы замять неловкость, Иван поинтересовался:
– А вы куда? На границу едете?
И сразу же пожалел. А ну как везут они что‑нибудь секретное, получится, что он интересуется… Нехорошо.
Но лейтенант только покачал головой.
– Нет… В часть возвращаемся. А что вы про местных жителей знаете?
– Про карелов?
– Да тут намешано всего – карелы, финны, угры… В каждом хуторе свои порядки. Не разберешься. Интересный люд, темный только.
– Ну, ничего! Просветим! – Лопухин улыбнулся. Выпитая водка отдавалась шумом в голове.
– Это да, – Кутузов важно кивнул. – Электричество вот уж провели везде, где только можно. Дороги налаживаем. Не все, конечно, гладко…
– А я считаю, и хорошо, что не все гладко! – Иван махнул рукой. – Трудности, они для того и есть, чтобы их преодолевать.
Лейтенант улыбнулся, чуть грустно, и спросил:
– Комсомолец?
– А как же!
– Хороший у тебя настрой, – Кутузов вздохнул. – Правильный.
Он откинулся на охапку сена. Заложил руки за голову.
– Что, солдатики, приуныли? Наливайте!
За разговором время летело быстро. И когда где‑то далеко надсадно загудел паровоз, лейтенант удивленно посмотрел на часы.
– Ну вот, – сказал Кутузов. – Вам через час сходить. На Вирасвара остановка короткая. Отметится только и дальше пошел. Так что не зевайте. Вам дальше куда?
– Колхоз «Карьяла»…
Лейтенант покачал головой.
– Такого не знаю. Но там подскажут… В общем‑то народ тут общительный.

2

Действительно, как и сказал лейтенант, станция Вирасвара была просто железнодорожным узлом, хотя и довольно крупным. Сетка пересекающихся во всех направлениях рельсов. Стрелки, семафоры. Бревенчатое с острой крышей здание, где располагалась контора. Да и все.
Вдалеке, около старого и почему‑то покосившегося вагона, стояла группа рабочих. Доносилась унылая ругань. Подойдя ближе, Иван увидел, что одной парой колес вагон глубоко ушел в гравий.
– Как вообще устоял? – удивлялся дед в замасленных рукавицах. – Что ж ты, песья кочерыжка, стрелочник, в бога‑душу‑мать, не видел, куда состав направляешь? Давеча ж раскидали пути!
– Да я, – разводил руками какой‑то молодой шкет, в перешитом матросском бушлате, весь перемазанный мазутом, – вроде ж спрашивал, дядь Толь… У вас же спрашивал…
– А я чего сказал, лисья норка?!
– На пятый гнать, – шкет повесил нос.
– А это какой? Это какой, я спрашиваю, лысого тебе в бок?!
– Седьмой…
Иван кашлянул.
– Здравствуйте, товарищи!
Рабочие обернулись. Хмурые усталые лица.
– Здравствуй, бухгалтера ищешь?
– Я? – удивился Иван.
– А кто ж?
– Нет, я дорогу спросить. Я из Москвы. Мне бы в колхоз «Карьяла» попасть.
– А‑а… – протянул дядя Толя и улыбнулся. – Ну, это просто. Я‑то думал, что опять бухгалтера будут искать… Ты в контору сходи. Там спроси товарища Либермана. А он уже свяжется.
– Спасибо! – Иван махнул рукой и под унылое «Ну, дядь Толь, я ж не специально…» направился к зданию конторы.
Внутри царили сырость и запустение. Пол под ногами скрипел, стены длинного коридора были заклеены газетами. Свет проникал через закопченные окна. Где‑то в конце коридора была открыта дверь, слышался прерывистый стук печатной машинки.
Иван двинулся вперед. Каждый шаг сопровождался скрежетом.
– По правой стороне, – крикнул кто‑то из открытой двери. – По правой стороне идите!
Иван сдвинулся правее, и действительно, скрип сразу же прекратился.
В кабинете, за огромным столом, сидел тощий мужчина в круглых очках. Черная бородка и сухое лицо делали его похожим на Мефистофеля.
– По шагам сразу можно определить человека, – сказал он, поглядывая на Ивана поверх очков. – Вот вы человек новый, иначе бы ни за что не пошли посередине коридора. Там можно упасть.
– Да, – кивнул Лопухин, улыбаясь. Он вообще всегда старался улыбаться людям. Особенно незнакомым.
Мужчина привстал, протянул руку.
– Иосиф Либерман. Начальник ж/д узла.
– Иван Лопухин.
Рука у Либермана была неожиданно крепкой.
– Прекрасно, прекрасно! – мужчина встал из‑за стола и, опираясь на палочку, отошел к небольшой тумбочке, на которой стоял поднос со стаканами. – Чай будете? Вам непременно надо выпить чаю. Иначе невозможно.
– Да я, собственно, не хотел вас отрывать… – Ивану почему‑то сделалось жарко, он вытер пот со лба.
– А вы и не отрываете, а наоборот, даете мне возможность отдохнуть. Сделать, так сказать, перерыв. Я, как видите, не курю, а значит, не могу делать перекуры, но нельзя же все время работать. Вот, пью чай.
Он протянул Ивану стакан, на блюдце рядом с которым лежало два кусочка сахара.
– Прошу вас! И снимите немедленно пиджак, тут очень жарко.
– Да, – ответил Лопухин, принимая угощение. – Я уже заметил…
– Это печка. – Либерман, осторожно неся блюдце со стаканом в одной руке, а второй опираясь на трость, вернулся к столу. – Печку я топлю даже летом! Иначе этот дом развалится на части. Уж поверьте! Обратили внимание на сырость в коридоре?
– Да, запах…
– Премерзкий! – согласился мужчина. – Дом очень старый. Сырость немыслимая. Даже летом. И никто не может сказать почему.
Он осторожно помешал сахар ложечкой и поинтересовался, искоса поглядывая на Ивана:
– А вы по какому вопросу к нам?
– Я из Москвы, – начал Лопухин. Либерман кивал на каждое его слово, словно ему было заранее известно о том, кто такой Иван и зачем он пожаловал. – Командирован от газеты «Правда». Мне в колхоз «Карьяла» попасть было бы хорошо…
Лопухин протянул Либерману командировочное удостоверение.
– Ага… – Начальник ж/д узла, быстро стрельнул глазами на Ивана, потом в удостоверение и забубнил: – Все понятно, все понятно… Сейчас организуем.
Он выудил из‑под стола большой черный телефонный аппарат, снял трубку. Потом долго стучал по рычажкам и кричал: «Алло!» Через некоторое время в трубке ответили.
– Мне колхоз «Карьяла»! Срочно. Что? Черт знает что. – Либерман с сожалением убрал аппарат под стол. – Обрыв. Опять обрыв. У нас, к сожалению, это часто бывает.
– Ну… – Лопухин развел руками. – В конце концов, это не трагедия. Я могу и сам добраться. Не в первый раз.
– Что вы?! – Либерман затряс бородой. – Не думайте даже. В здешних лесах не то что приезжий, а и местный житель заблудиться может.
– Но ведет же туда дорога!
– Конечно, ведет! Но отпускать вас одного я… не имею права. Представляете, что будет, если вы тут где‑нибудь в болото провалитесь?! Корреспондент центральной газеты! Вы представляете?
– Не очень.
– Зато я представляю. – Иосиф махнул рукой. – Пейте чай.
Либерман выбрался из‑за стола и ушел в соседнюю комнату. Было слышно, как со скрипом распахивается окно.
– Бора! Бора! Где он?!
Ему что‑то неразборчиво ответили.
– Так позовите его ко мне! Пусть идет сразу же. Бора! Черт… – Либерман вернулся. – Сейчас все будет.
Вскоре в коридоре скрипнули полы и в кабинет вошел высокий, под два метра ростом, парень лет двадцати, в штопаной спецовке.
– Ну…
– Что «ну»? Оболтус! – Начальник ж/д узла всплеснул руками. – Где ты шастаешь?
– Я генератор чинил.
Либерман только вздохнул и обратился к Ивану:
– Это мой племянник. Бора. Работает под моим чутким руководством нашим электриком. И, знаете, если бы не я, он давно бы…
– Ну, Иосиф Карлович, – пробасил племянник.
– Давно бы неизвестно чем занимался, – завершил фразу Либерман и поверх очков посмотрел на Лопухина. – Понимаете? Но не могу же я бросить племянника в беде. Сына родной сестры. Единственного. Конечно, я вытащил его сюда. Слава богу, что у нас всегда нужны люди, чтобы работать. – Он повернулся к единственному сыну родной сестры: – Поедешь на линию. Опять обрыв.
– Почему я?!
– Потому что магазин дяди Фимы стоит больше, чем твоя дурная башка! Собирайся, возьмешь у Семена телегу, передашь, что я сказал. И мигом в «Карьяла». С тобой поедет наш гость. Корреспондент, между прочим, центральной газеты. Тебе понятно?
– Мне понятно.
– Иди.
– Иду, – ответил Бора, не трогаясь с места.
– Иди, Бора! – с нажимом повторил Либерман.
Тот вздохнул и вышел.
– Вот и все! – Иосиф Карлович обрадованно хлопнул в ладоши. – Конечно, телега Семена это не ваше московское метро… Но зато точно будете на месте, а у меня камень с души спадет. Вы пейте чай! Пейте! Это очень полезный напиток. К тому же этот олух наверняка будет возиться еще час, не меньше.
Через полтора часа совершенно обалдевший от разговоров Лопухин погрузился в старую, скрипучую телегу. И провожаемый радостным Либерманом, двинулся в путь.
– Боже, боже! Как приятно поговорить! – вздохнул Иосиф Карлович, глядя вслед Ивану. – Как приятно… И как все‑таки хорошо, как все‑таки замечательно, что этот милый человек не про нашего бухгалтера приехал.
Либерман закатил глаза и заковылял обратно к себе в контору.

3

Дорога в колхоз была, прямо скажем, не из самых наезженных. Несмотря на жаркое лето, телега несколько раз вязла в грязи. То и дело приходилось соскакивать, чтобы старой равнодушной ко всему лошаденке было полегче.
Бора был человеком молчаливым, хмуро покрикивал на лошадь, когда та норовила остановиться, и косил одним глазом на провода, идущие от столба к столбу.
– В прошлом году, – вдруг сказал он невпопад, – у нас мужика так волки задрали. Вместе с лошадью.
– Прям средь бела дня? – ужаснулся Иван.
– Почему средь бела дня? Ночью. Ехал, а выпивши был. И заснул. А лошадка возьми да и остановись. А как очнулся, так поздно было.
Лопухин не нашелся, что ответить.
Действительно, в лесах, что окружали дорогу, могло произойти что угодно. Деревья, огромные, изогнутые, впившиеся в землю корнями, переплетением ветвей укрывшие землю от солнца. В этих местах и жизнь была такой… дикой, сильной, вцепившейся в существование всеми когтями и клыками.
На очередном повороте дорогу им перебежала лиса. Крупная, рыжая. Она остановилась на обочине и долгим страшным взглядом проводила ехавших. Эти глаза, полные настоящей звериной жажды крови, заставили Ивана вздрогнуть. Он почувствовал, как звериное его начало отзывается, поднимая волоски на спине дыбом.
Что‑то похожее, видимо, ощутил и племянник Иосифа Карловича. Бора стегнул уныло плетущуюся лошаденку. Что‑то крикнул ей, и телега покатилась быстрее. Вскоре лиса ушла в чащу.
– Местные говорят, что лиса – это дурная примета, – сбавив ход пробормотал Бора. – Вроде как черная кошка.
– А вы знаете, откуда эта примета взялась? – обрадовался возможности завязать разговор Иван. – Я про черную кошку.
– Ну, – Бора недоверчиво покосился на Лопухина. – Черная потому что.
– Совсем нет. У нас в университете был интересный преподаватель, так он рассказывал, что все приметы и суеверия не имеют под собой какой‑то мистической основы, а всего лишь являются отголоском старинных жизненных наблюдений. Ну, как наши правила дорожного движения. Переходя дорогу, надо посмотреть сначала налево, а потом направо не потому, что так принято или в этом есть какой‑то таинственный смысл, а потому, что у нас правостороннее движение. Так и с черной кошкой. В старину, когда люди путешествовали по дорогам, то на них часто нападали разбойники. Разбойники нападали обычно ночью. А ночью всякая кошка – черная. Если зверь откуда‑то убежал, то значит, что‑то его спугнуло. Может быть, готовящиеся лиходеи. Потому, если кошка перебегает тебе дорогу, считалось, лучше свернуть на другую дорогу и пойти другим путем. Вот так…
Бора помолчал, осмысливая услышанное, а потом сказал:
– А саамы говорят, что лиса ходит за медведем. И подъедает за ним, что останется… – Он почесал в затылке и стеганул лошадь вожжами. – Пошла! Пошла!
«Вот и поговорили», – подумал Иван, трясясь в телеге.
Обрыв провода нашли сразу. Через дорогу лежало здоровенное дерево, начисто порвавшее провода, натянутые между столбами. Около огромного ствола суетились мужчины с пилами.
Вместо того чтобы подъехать, Бора резко остановился. Сунул руку в сено, которым была завалена телега, что‑то нащупал.
– Эй! Кто такие?! – крикнул он. – Вы откуда?
– От верблюда, раздолбай с Покровки! – весело ответили ему.
– Ф‑фух… Слава богу… – Телега подкатила поближе. – Я со станции, электрик… С проводами‑то чего? – поинтересовался Бора.
– Поди да глянь! – отозвался молодой парень с русыми, почти белыми волосами. Он безуспешно пытался завести бензопилу, вспотел и был зол.
Бора попытался продраться через мешанину веток, но не смог.
– Да… Придется обождать…
– Простите, – обратился Иван к пожилому человеку, который курил в сторонке, – вы из «Карьяла»?
– Да, – голос у мужчины был глухой, хриплый. – А вы, собственно, кто?
– Я журналист, меня к вам командировали. Чтобы составить…
– А‑а‑а… – Мужчина кинул окурок на дорогу и старательно затоптал. – Это про вас мне председатель все уши прожужжал. Ну и прекрасно! На ловца и зверь бежит. Меня Борисом Александровичем зовут, я, собственно, за вами и ехал. Пойдемте, пойдемте…
Лопухин махнул Боре рукой, тот вяло кивнул. А Борис Александрович был уже далеко впереди, широко шагая по дороге. Иван бросился его догонять. От этого человека веяло уверенностью, жизнью. Казалось, что ему все равно, плавить сталь на Магнитке или валить деревья в карельских лесах. Все ему было по плечу, все по силам.
– А у нас вот вышла такая история, – говорил Борис Александрович запыхавшемуся Лопухину. – Дерево на дороге. Ну, бывает, соответственно. И как раз перед вашим приездом. Ну надо же. И машину послали за вами… А вот такая незадача.
– Да ничего, я бы и сам добрался. – Ивану было трудно говорить.
– Куда там, через наши леса к нам добраться пока никак. Лесовозы другими маршрутами ходят, от Вирасвара хорошей дороги и нету совсем.
– Как же? А мне сказали, что тут самый короткий путь.
– Где сказали? – удивился Борис Александрович.
– В редакции…
– Попутали! Точнее, все верно сказали, но… короткий, да не самый удобный. Почва тут плохая. Болотистая. И леса дремучие. Тяжелая техника не пройдет. Но по карте, соответственно, – да, самая короткая дорога. – Они подошли к автомобилю. – Садитесь!
Уже трясясь на ухабах, Борис Александрович пояснил:
– Вообще тут спокойно. Но всякое бывает. Потому, когда связь прервалась, мы людей выдвинули. Проверить. Леса совершенно глухие, но люди в них живут. Иногда кажется, что дичают они там, среди деревьев да зверья. Ведь, соответственно, даже словом перемолвиться и то не с кем. Всякое случается.
Вскоре потянулись просеки. Огромные, едва ли не уходящие за горизонт, рукотворные поляны. То и дело вдалеке виднелись огромные машины, волочившие сваленные деревья.
– Тут наши лесозаготовки. А еще дальше наше рыбное хозяйство. Озера тут… М‑м‑м… Сказка! – Борис Александрович покачал головой. – В общем, я вам все покажу. Везде проведу.
– Меня очень интересуют люди. Как живут, чего хотят, что их беспокоит…
– Хорошо. Будут, соответственно, и люди!

4

Спал Иван хорошо. Снилось что‑то легкое, баюкающее, удивительное. В доме председателя, улыбчивого финна, было уютно и тихо.
По приезде Лопухин сразу с порога собрался было пробежаться по всему хозяйству, посмотреть, как выращивают рыбу, как валят лес, где пасется скотина, какая техника работает, а главное – людей.
Но его не пустили, мягко и ненавязчиво. Сначала гостя надо было накормить. Потом ему надо было отдохнуть с дороги, потом его следовало расспросить о столичных новостях. А когда гость отдохнул, подоспела баня. Настоящая, финская, горячая, наполненная острым еловым духом.
После нее, после густого, бьющего в нос домашнего кваса, идти уже никуда не хотелось. Да и ночь к тому времени опустила свои молочные сумерки на деревья, на холмы, на реку. Иван долго сидел, вытянув ноги, на скамье перед баней и смотрел в светлое небо, где едва‑едва виднелись редкие звезды. Рядом сидел председатель, Маркко.
Оба молчали, серьезно так, с понимаем красоты момента.
А потом Иван еще долго пил чай. А председатель рассказывал всякие байки из местной жизни. О том, как в прошлом году у Кеемярви, у хуторянина, корова в болото забрела, а как мужик ее вытаскивать начал, так к берегу медведь пришел. Пришел да сел, смотреть. Так мужик с коровой на островке и торчали всю ночь, пока косолапого охотники‑промысловики не спугнули. О том, как в соседней деревне бабы домового едва не поймали.
Лопухин даже не заметил, как заснул.
Проснулся он легко. Открыл глаза и все. Будто и не спал вовсе, но отдохнул как никогда. В теле поселилась живая бодрость, даже какой‑то кураж. Хотелось выкинуть что‑нибудь эдакое! Забраться на самую высокую ель да крикнуть лихо…
Иван быстро оделся. Выскочил из дома, умылся холодной, почти ледяной водой, прополоскал рот и, жмурясь от ломоты в зубах, вернулся в избу. На столе, прикрытая ажурной салфеткой, стояла тарелка с блинами. Рядом записка.
Иван развернул.
«Ешь. Молоко в погребе. Приходи на лесопилку. Тебе будет интересно».
– О как! – обрадовался Лопухин и, махнув рукой на блины, выбежал из дома, захватив с собой только блокнот да новенький «ФЭД».
Сразу же перед Лопухиным встал вопрос: а, собственно, куда идти?
Повинуясь чутью и едва слышному гудению какой‑то техники, Иван свернул по улице направо. Пройдя несколько домов, повстречал девушку.
– Простите, – сразу же кинулся к ней Иван, – а лесопилка в какой стороне?
Она окинула его взглядом и чуть посторонилась, словно стесняясь.
– Да вы не бойтесь… – Иван улыбнулся. – Мне на лесопилку. Я из Москвы…
Но девушка осторожно, не глядя в его сторону, обошла корреспондента и, заметно ускорив шаги, двинулась дальше по улице.
– Не понял… – пробормотал Иван.
Оставалось надеяться на свою интуицию.
Вскоре ему попались две женщины, которые оживленно болтали о чем‑то у калитки.
– Извините, – начал Иван, стараясь не подходить близко, чтобы не получилось как в прошлый раз. – Я из Москвы, корреспондент. Мне на лесопилку надо. Не подскажете, где она?
– Что? – отозвалась та, что стояла за оградой. Голос у нее был высокий, со звоном, такой слышен издалека. – Ты чего ж так далеко встал? Еще б с другого конца деревни кричал!
И она засмеялась, задорно глядя на Ивана.
– Да я тут девушку уже напугал, – сказал Лопухин, подходя ближе к забору. Женщины разглядывали его с явным интересом. – Вроде как спросил нормально, а она убежала…
– Ой, это Катьку?
– Не знаю, может, и Катьку…
– Ну, вниз по улице шла, с ведрами? – Женщина махнула рукой. – Так она блаженная.
– Да? Я не знал… Мне на лесопилку надо. Там меня председатель ждет.
Женщины почему‑то рассмеялись.
– Тогда тебе вон туда… Только ты уж поспеши! А то без тебя уедут. Маркко уж очень торопился…
– Даже так! – Иван заторопился. – Спасибо!
– Да не за что…
Лесопилка показалась вскоре. Лопухин увидел ее, как только взобрался на высокий холм. Солнце уже изрядно припекало, когда Иван вышел к засыпанным опилками воротам.
Маркко он увидел сразу. Подошел. Поздоровался.
– Я торопился как мог.
– А это ничего. Мы бы подождали.
К ним подошел Борис Александрович.
– Ну что? Поедем?
– Да, пожалуй, – нехотя согласился Маркко.
Неподалеку Иван заприметил пару человек в форме.
– Что‑то случилось?
– Да, – председатель сморщился. – Кража…
– Кража? – Иван округлил глаза.
Маркко только вздохнул, а Борис Александрович пояснил:
– Да, история вышла. Колхозное имущество пропало. Ночью кто‑то забрался в сарай, замок сорвали и две бензопилы утащили. А это штука ценная… Особенно когда в лесу живешь.
– И на кого думаете?
– Да есть один дед. – Борис Александрович кинул короткий взгляд на председателя. – Куркуль. Живет тут, неподалеку. В лесу. Когда колхоз ставили, он первый противник был. Да и приключалось всякое… И понимаешь, как какая неприятность, так обязательно деда рядом видели. Это, между прочим, лесопилка новая. Старая сгорела. Так он вокруг крутился. Лодки кто‑то продырявил, три года назад. Все потонули… Опять его видели… Чертовщина. И не доказать ничего.
Маркко вздохнул.
– Но в этот раз не отвертится, – Борис Александрович погрозил кому‑то пальцем. – В этот раз не отвертится! Пилы, они… не иголка. Найдутся. Я потому и пригласил вас, чтобы вы видели, что у нас есть всякие… элементы. Но мы их давили и давить будем!
А председатель все вздыхал. Тяжело…

5

Однако пошло все совсем не по сценарию Бориса Александровича.
Хутор старика Йусси был вполне солидным хозяйством. Солидный дом, старый, но крепкий. Сделан в те времена, когда строили не только для себя, но и в расчете на детей, внуков и правнуков… Ограда вокруг дома недавно подновлялась, была крепка и стояла ровно. Неподалеку располагалась банька. Тоже крепкая, будто бы вросшая в землю и закопченная. Две равнодушные козы бродили по травке, да надрывалась маленькая собачонка на обтрепанной веревке около будки.
Сам старик, невысокий, с длинной седой бородой, сложив руки на коленях, сидел на лавочке, под низеньким окошком и безучастно смотрел на пришедших людей.
Милиционеры и приданные им в помощь пятеро молодых финских красноармейцев осматривали сарай, тыкали штыками в сено, чем‑то гремели на чердаке. Один попытался заглянуть в будку, но собачонка оказала настолько ожесточенное сопротивление, что солдатик отступился, раздумывая, то ли прикладом шавку приложить, то ли плюнуть на это дело…
– Бензопила большая, ее в будку не спрячешь, – громко сказал Маркко, и солдат махнул рукой. Тем более что осматривать еще было что.
Старик тем временем повернул голову и пристально посмотрел на председателя колхоза. Тот, в свою очередь, старательно избегал встречаться взглядом с Йусси. Борис Александрович прохаживался вокруг дома, постукивал кулаком по бревнам, словно примеряясь, где бы половчее вдарить, чтобы обнаружить тайник.
– Слышь, дед! – подсел он к старику. – Это ведь наверняка ты пилы припрятал. Ты скажи где, все равно ведь найдем!
– Вот и найди, – равнодушно пожал плечами Йусси.
Борис хлопнул себя по колену и направился к бане.
– Вы походите, посмотрите, – вдруг сказал Маркко, обращаясь к Ивану, – вам интересно будет. – Голос его был тусклым, будто бы мертвым. – В нашем районе последний кулак. Будет о чем написать…
– А вы думаете, у него пилы?
Председатель кивнул.
– Не похож он… Хоть и кулак, а не похож на вора.
Маркко только руками развел. Что, мол, поделаешь…
Иван прошелся вдоль забора. Дотронулся ладонью до огромного дуба, что рос внутри ограды. Где‑то Лопухин слышал, что сажать такие деревья рядом с домом нельзя. Якобы они своими могучими корнями, расходящимися далеко в стороны, могут фундамент дома свернуть.
Огромный, точно столетний великан возвышался над домом Йусси, как отец над маленьким ребенком. Словно бы прикрывал его от чужих взглядов, от палящего летнего солнца. Будто бы держал избу в своих зеленых, крепких ладонях.
– Это старое дерево… – вдруг произнес рядом чей‑то голос.
Иван вздрогнул и обернулся.
Рядом стоял старик. Последний кулак смотрел благожелательно, как смотрит человек взрослый и уже подуставший от жизни на маленького ребенка, только‑только в эту жизнь пришедшего.
Лопухин прокашлялся. Как разговаривать с человеком, у которого проводится обыск, он не знал. Тем более неблагонадежный элемент…
Но старик улыбнулся. И Иван подумал: «А какого черта? В конце концов, пил у него еще не нашли, да и…»
Что «и», Лопухин не знал, но почему‑то твердо решил, что поговорить с дедом надо. Просто потому, что в другой раз такой возможности может и не представиться.
– А я слышал, что сажать дубы рядом с домом нельзя. У них корни расходятся широко… Вроде как больше чем на пятьдесят метров.
– Я и не сажал, – улыбнулся старик. Он говорил с удивительным, мягким акцентом, но очень правильно выговаривал слова. – Сам вырос. А я с ним договорился…
– Что? – Иван подумал, что ослышался.
– Договорился. Сел вот так, – финн подошел к дубу и уселся прямо на землю, опершись спиной о дерево, – и говорю: не трогай мой дом, а я не буду трогать тебя. И все.
Лопухин неопределенно хмыкнул, не зная, как реагировать. То ли пошутил дед, то ли просто двинулся от одиночества.
– Так и живем уже… много‑много лет живем, – продолжал старик. – Пойдем, покажу… – Он легко поднялся на ноги и повел Лопухина к избе. – Смотри…
Там, возле самого дома, огромный, толстый, как туловище человека, корень волной выходил из‑под земли, заворачивался у самой стены и снова скрывался под землей.
– Видишь? Так он соблюдает договор. Этот корень вон туда идет, – Йусси махнул рукой вдоль избы. – А потом поворачивает и снова прямо. Как ладонь. – Он нагнулся, подобрал желудь, сложил ладони лодочкой, спрятав его. – Вот так. И дуб тоже держит мой дом вот так. – Йусси улыбался. – А когда умру, договор кончится. И он сломает мой дом. Деревья часто умнее людей. Пойдем, покажу тебе еще…
Старик повел Ивана дальше, на задний двор, где в панике бегали от солдат куры, а усатый пожилой следователь чесал в затылке. Йусси перекинулся с ним парой слов на финском. Следователь отвечал хмуро, неприязненно поглядывая на Ивана. Потом сказал по‑русски, тяжело коверкая слова:
– Вы не ходить тут много. Топтать след.
– Извините, – простодушно ответил Иван, от чего финн скорчил еще более кислую физиономию.
Старик махнул рукой:
– Пекко меня не любит. Когда он приехал в наши края, у него была жена. Он ко мне пришел как‑то раз и говорит: у меня есть жена, а у тебя нет. Ты никому не нужен. Он пьяный был. Я тогда ответил, что его счастье не долгим будет. Так и вышло. Это давняя история. Он потом ко мне приходил еще раз. С топором. Рубил дверь. Сломал топорище. Но я на него не обижаюсь, – словно подтверждая свои слова, дед улыбнулся усачу. – Нет, не обижаюсь. Прощаю ему все. Пойдем…
Йусси повел Лопухина дальше.
Уже за границей забора, под бдительным оком финна‑следователя, Йусси показал Ивану два больших камня. Громадные гранитные валуны имели ровную поверхность и располагались друг возле друга, как две колоссальные ступени. По окружности камни были украшены каким‑то сложным перепутанным рисунком. Бороздки, выбитые на глыбах в незапамятные времена, едва виднелись. И вблизи их было совершенно не разглядеть, но если отойти на пару шагов, знаки проступали на камне явственно.
– Вот это да… – прошептал Иван, начисто позабыв про то, что дед неблагонадежен и вообще слегка тронутый, про солдат и злого следователя Пекко. – Это ж… Сколько ему лет?
– О! – Йусси засмеялся. – Никто не считал. Никто. Это очень старые камни.
– Настоящие памятники старины. – Иван в восторге начал расчехлять фотоаппарат. – Можно я сфотографирую?..
– Нельзя! – крикнул Пекко. – Спрятать камера!
И добавил что‑то по‑фински. Красноармеец, стоявший неподалеку, сделал несколько нерешительных шагов к Ивану.
– Тут идет следствие! – важно подняв палец, пояснил усатый финн.
Йусси махнул рукой.
– Не надо с ним спорить. Я вам лучше расскажу. Эти камни, они могильные. Сюда всегда приходили умирать. Вот эти резы, – дед старательно выговаривал это слово, будто вкладывая в него особый смысл, – говорят, что мертвый отсюда отправляется на тот свет. Как по лестнице. Помоги‑ка мне…
Он протянул Ивану руку. Тот взял ее, ощутив, какая тяжелая у старика ладонь. Йусси сжал пальцы, и Лопухин ощутил, как что‑то твердое оказалось у него в руке. Сам не понимая, что делает, Иван стиснул предмет.
Дед, опираясь на руку Лопухина, встал на первый камень.
– Отсюда человек начинал свой путь в мертвый мир, где его ждет большая дорога. Длиннее, чем его жизнь на земле, – сказал, улыбаясь, старик. – Становясь на эту ступень, человек должен был подарить что‑то тому, кто провожает его в последний путь.
Иван смотрел на деда во все глаза.
– Потом, – Йусси с явным усилием взобрался на второй камень, – человек видит всю свою жизнь. Отсюда, с высоты второй ступени, ему видно все‑все, что он совершил, что сделал хорошо, а что не очень…
Старик посмотрел в сторону ворот, где стояли председатель Маркко и Борис Александрович.
– Отсюда он прощает всех, – продолжал Йусси. – И идет на тот свет уже легко. Будто летит.
– Нашел! Нашел! – закричал кто‑то у реки.
Иван дернулся и не увидел, как дед сделал свой шаг в небо. Только тело с глухим стуком ударилось об землю.
От забора бежали финны, следователь. Лопухин бросился к старику, присел, поднял ему голову.
Тот был мертв.

6

Назад возвращались молча. Грузовик потряхивало на колдобинах. В ногах перекатывались, громыхая, бензопилы. Солдаты молча курили. Следователь недовольно крутил усы.
– Около бани спрятал, соответственно, – наклонился к Ивану Борис Александрович. – В крапиве.
Но прозвучало неубедительно, как оправдание.
– А кем он был? – вдруг спросил Иван.
– То есть? – Борис не понял.
– Ну, вообще… Занимался чем?
Борис Александрович пожал плечами и покосился на председателя.
– Да так… Мелкобуржуазный элемент.
– Он вам что‑нибудь дал? – вдруг спросил Маркко.
Лопухин помедлил с ответом. А потом разжал кулак. На ладони лежал круглый металлический диск. Тяжелый, как из свинца.
Маркко заметно побледнел и вздрогнул, а усатый следователь заинтересовался:
– Что это? – Он взял диск и принялся рассматривать его, подслеповато щурясь. Потом хмыкнул и вернул железку Лопухину. – Бабушкины сказки.
– Ну, – демонстративно протер кругляк платочком Иван, – кому сказки, а кому народные сказания. Сейчас этому большое значение придают. В Москве.
Иван с удовлетворением заметил злой огонек в глазах следователя. Злой и испуганный. Борис Александрович, напротив, почему‑то даже обрадовался.
– А вы к нашему председателю обратитесь! Он, соответственно, много разных сказок знает. К нему детишки наши бегают, табуном!
– Правда? – Лопухин обернулся к Маркко.
Тот кивнул и протянул руку:
– Можно?
Иван протянул странный диск председателю. Тот долго гладил угловатые значки, выбитые в металле. Крутил в пальцах, рассматривал окантовку, пущенную по краешку диска.
– Тонкая работа, – прокомментировал Борис Александрович. – Старая.
Маркко вдруг сжал кулак. Резко повернул. Что‑то громко щелкнуло. Когда председатель раскрыл ладони, диск распался на две половинки.
– Ух ты! – Борис Александрович даже приподнялся. – Это ж, соответственно, шкатулка!
Иван подсел поближе.
Председатель опустил ладонь вниз, показывая всем содержимое. Диск действительно представлял собой шкатулку. Там, на гладкой внутренней поверхности, лежал другой кусочек металла. А может, это был камень?.. Грубый, в отличие от футляра, с неровными краями и одним большим знаком, вырубленным посередине.
Следователь на всякий случай отсел подальше, с опаской поглядывая на футляр в руках Маркко. Председатель, видя такую реакцию, протянул ему ладонь с находкой.
– Возьмешь?
Следователь потряс головой.
– Так ведь сказки же, – глухо произнес председатель. И добавил зло: – Бери!
– Не возьму. – Пекко отсел еще дальше.
– Это же искал!
– Ничего я не искал! – вдруг взвизгнул следователь. Куда только делся его акцент? – Я искал пилы! А этот ваш Йусси – вор! Всегда вором был и подох вором!
Иван понял, что присутствует на кульминационном моменте какой‑то старой ссоры.
На лице Маркко заиграли желваки, и он прошипел что‑то по‑фински. Злое, страшное. Пекко смолчал. Совладав с собой, председатель повернулся к Лопухину и спокойно курившему Борису Александровичу.
– Это старая легенда. Камень называется рунным. Его хранят в специальной шкатулке, чтобы случайные руки его не касались. Считается, что тот, кто возьмет камень, примет его как собственность или подарок, тот примет и свою судьбу. А уж какой она будет, не знает никто. Только ведьмы, которые этот камень сделали. И случилось это давным‑давно, еще когда на земле жили два могучих народа, враждовавшие друг с другом. С той поры и находят люди в болотах да в озерах такие камни. Но и судьбу вместе с ними. Кое‑кто говорит, что судьба эта зависит от того, какой человек возьмет в руки камень… У плохого и судьба будет страшная. А у доброго… Главное, что не изменишь уже ничего. Судьба. – Маркко протянул рунный камень Ивану. – Это ваш подарок. Возьмете?
Лопухин тряхнул волосами и ответил весело:
– Я материалист. В судьбу не верю. – И протянул руку, чтобы взять камень.
– Судьбе все равно, кто ее принимает… – тихо ответил председатель.
Иван не ощутил ничего, вынув камень из шкатулки. Совсем.
Тяжелый каменюга. Непонятные резы на нем сделаны глубоко, и складывалось ощущение, что их не выбили, а выплавили. Хотя Иван совершенно не разбирался в подобных вопросах, могли и вырезать, а потом долго‑долго скоблить. Лопухину доводилось видеть в краеведческих музеях и не такие поделки.
– Спрячьте в карман, – председатель протянул Ивану шкатулку. – Вечером вам расскажу еще одну историю.
Они снова замолчали. Только злополучные пилы катались по доскам кузова.
По приезде следователь начал упираться, что бензопилы – это вещественное доказательство и он должен забрать их с собой. После длительного и безрезультатного препирательства с председателем на первый план вышел Борис Александрович. Он отвел Пекко в сторону и долго что‑то ему втолковывал, рубя воздух ладонью. Следователь пытался отвечать, но тщетно. Вскоре он вместе с солдатиками и своим помощником уехал, а Борис Александрович вернулся к Ивану, утирая лоб.
– Ох и тяжелый человек! Ох и каменюка! Сколько раз уже… А всегда с ним тяжко. Голова, соответственно, трещит, будто раскалывается!
– Я хотел, чтобы вы мне хозяйство показали, да, видимо, вам трудно сейчас, – Иван развел руками. – Может быть, мне к Маркко обратиться тогда?
– Нет, не надо, – Борис Александрович сморщился. – Ему сейчас… не до того будет. Бумаги писать, отчеты… Эх… Так что давайте со мной походим. Готовы? Перекусить не желаете?
Иван вдруг вспомнил, что у него маковой росинки во рту не было с утра.
– Знаете, очень хочу!
– Тогда пойдемте…

7

После обеда Иван с Борисом Александровичем снова отправились на лесопилку, хотя планировали двинуть к озеру. Но что‑то там опять приключилось в лесном хозяйстве. На лошади прискакал какой‑то малец и, пригнувшись, крикнул в окошко:
– Борис Саныч, опять тягачи встали! Юри приехать просит!
Борис хлопнул себя по бедрам и сплюнул.
– Буду, скажи! – крикнул он вслед парнишке.
– Случилось что‑то? – поинтересовался Лопухин, когда Борис Александрович вернулся за стол.
Тот в ответ только рукой махнул.
– Это так, наши местные сложности. Колхоз, соответственно, молодой. Очень много людей с самых разных мест. Поднимаем хозяйство, сами видите, как приходится иногда… С местными сложно бывает. Тут после войны всякого люда осталось… Маркко очень тяжело. Он хоть и авторитетом пользуется, но все‑таки, сами понимаете. Разные бывают моменты. Сейчас вот поеду разбираться… Может, вы без меня на озерцо?
– Нет‑нет! – Лопухин встал. – Я с вами!
– Да не будет вам интересно… Рабочие моменты, соответственно… – Чувствовалось, что Борис пытается увильнуть.
Однако Иван оставался тверд:
– Я мешать не буду. Похожу, посмотрю, пару снимков сделаю. Покажете мне ваших ударников. Я интервью возьму. Есть ударники?
– Найдем, – Борис Александрович вздохнул. – Ну что ж, поехали…
В машине, подпрыгивая и трясясь, Борис вводил Лопухина в суть проблемы:
– Тягачи деревья возят. Техника могучая, подцепил стволы и поволок. Ну и работа тяжелая. По жаре в кабине духота, двигатель ревет… Наши‑то, приезжие, еще ничего, справляются, а местные все норовят схитрить. Оплата идет по сделанному, так они норовят за раз стволов сверх нормы схватить. За полдня сволокут дневную норму и все. На обочину и под машину.
– Зачем?
– Ну, ремонт якобы. Водителю ведь все равно, сколько он стволов за раз волочет. Не на горбу же. А получается, полдня поработал – и на боковую. А у меня потом тягачи из мастерских не вылезают. Два двигателя перебрали, на один запчастей нет, так и стоит! Еще у одной машины ходовую выбило, соответственно! И что теперь делать?
– А наказать? Рублем ударить?
– Да какое там… – Борис махнул рукой. – Пробовали уже все. И общественное порицание выносили, и рублем… Я им: «Вредительство!», а они мне: «Передовой метод!» И что делать? Местных и так в колхоз затащить проблема была. Чего только не делали… Уклад у них другой. Все больше хуторами, за тридевять земель друг от друга… Если бы не Маркко, так и не знаю, чем бы все кончилось.
– Инициативный человек?
– Ну, – Борис пожал плечами, – не то чтобы, просто авторитетный. Для местной молодежи вроде как. А в колхоз кто идет? Только молодые! Старики… ну, сам видел.
Они проехали кучу опилок, свернули в лес и двинулись по ухабистой дороге, что шла вдоль обширной просеки. Через некоторое время Борис Александрович резко свернул налево и встал на небольшой полянке.
– Дальше ногами пойдем, – пояснил он. – Там только тягачи ходят. И то не в сырую погоду. Болота тут. Капитальные болота. Кто‑то рассказывал, что лосей утягивает. А уж лось, он, соответственно, по любой топи пройдет.
Воздух был заполнен одурманивающим запахом леса. Трав. Еловой смолы, разогретой на солнце. Шумел ветер и неумолчно щебетали птицы.
– Хорошо‑то как! – Иван задрал голову и прищурился на солнце. – Хорошо!
Борис хмыкнул, как показалось Лопухину, чуть самодовольно.
– Ну, что ж, пойдемте… Теперь вы этих красот насмотритесь.
Идти по лесной дороге было легко. Впечатление портили только комары, здоровенные, голодные и злые, они налетели, казалось, на одного только Ивана. По крайней мере, Борис Александрович отмахивался от них как‑то легко, словно даже не замечая. Лопухину же досталось в полной мере.
– Что, зажрали? – поинтересовался Борис. – Тут комары злющие. Особенно на приезжих. Мы‑то уже пообвыклись. А кто приедет, да еще в первый раз… Тучами налетают. – Он сошел с тропы. Сорвал пучок каких‑то травок. Протянул Ивану: – Вот, обмахивайтесь.
– Что это?
– Да травка какая‑то местная, я названий не помню. Но вроде как помогает. Комарье ее боится даже.
Иван последовал его совету, и действительно гудящая эскадрилья вроде бы отстала.
– Надо же! А я и не знал, что такое средство есть…
– И я не знал, – бодро ответил Борис. – Наш председатель показал. Вроде и растет она не везде, а только тут. Давайте‑ка отойдем…
Навстречу им с рычанием и лязгом полз здоровенный железный монстр. Тягач.
Борис Александрович замахал рукой. Машина рыкнула и остановилась. Грохот от двигателя снизился до приемлемого уровня.
Из кабины высунулась конопатая физиономия водителя.
– Саныч! Опять стоим! Я не знаю, что делать уже. Как сговорились!
– Что значит – не знаю?! – с места в карьер заорал Борис, да так, что перекрыл своим голосом рык мотора. – Что значит – не знаю? Ты бригадир или кто?!
– Ну, бригадир…
– А может, мне найти бригадира без «ну»?! Что за бардак на работе? Ты что, с водителями справиться не можешь?!
– Да могу я! Только без толку это все! С ними же каши не сваришь!
– А где я тебе других возьму? Где?! Вот что, Степан, или ты находишь способ в своей бригаде порядок навести, или тобой займусь я! Понятно?!
– Понятно, – протянул Степан и нырнул в кабину. Тягач взревел и двинулся дальше.
– Еще немного осталось, сейчас на месте будем. Уже слышно, как валят…
Иван кивнул. Он сам ничего не слышал. В ушах до сих пор стоял грохот двигателя тяжелой машины.
Однако Борис оказался прав. Через несколько десятков метров дорога делала плавный поворот. Отсюда была видна вырубка. Огромная рукотворная поляна. На ней около нескольких бревен тяжело ворочался еще один тягач. Еще четыре стояли тут же. По краю поляны работали люди с пилами. То один, то другой здоровенный ствол рушился на землю.
– Эх… – выдохнул Борис Александрович. – Теперь я пойду, мне тут переговорить надо…
– Да‑да, конечно. – Иван расчехлил фотоаппарат. – Я тут сам…
– Только смотрите мне, – Борис погрозил пальцем. – Чтобы без приключений. Очень внимательно по сторонам смотрите. Все‑таки вырубка, не прогулочный парк.
И он убежал, ловко прыгая среди пней.
Лопухин осторожно, глядя под ноги, двинулся вдоль еще не тронутого лесного массива. Больше всего Иван боялся, что наступит на гадюку, и потому шел с опаской.
Борис Александрович уже размахивал руками около ближайшего тягача. К нему подтягивался народ. Однако о чем идет разговор, слышно не было.
Иван тем временем вышел поближе к лесоповалу и сделал несколько снимков. Должно было получиться хорошо. Пильщики, крепкие ребята в мокрых от пота гимнастерках, валили высоченные ели так, будто траву косили. Только и слышалось отовсюду: «Поберегись!!!» И лесной гигант с хрустом и треском ломаемых ветвей рушился на землю. Завораживающее зрелище.
Единственное, чего Иван никак не мог сделать, это обратить на себя внимание хотя бы одного лесоруба, чтобы взять у него интервью. Казалось, что эти ребята не ведают, что такое перекур или перерыв в работе.
В результате, засмотревшись на падение очередной мачтовой ели, Лопухин пропустил громкое «Поберегись!!!», слишком поздно сообразив, что крик этот обращался к нему.
Иван успел только повернуться и увидеть, как что‑то темное, страшное, с множеством растопыренных лап, когтистых и жадных, прыгнуло на него сверху! Скрутило! Сжало! Ударило об землю! Да так, что дух вышибло начисто!
И все погрузилось во тьму.

8

В себя Лопухин пришел от того, что ему на лицо лилась холодная вода. Она неприятно затекала в уши и нос. Иван закашлялся, в груди остро отозвалось болью.
В темноте кто‑то говорил по‑фински. Тягучие фразы на непонятном, совершенно чужом языке. Наконец темнота начала таять, сделалась прозрачной…
Первое, что увидел Лопухин, – это женские руки. Узкая, белая ладонь скользнула по его лицу. Снова холодная вода полилась по лбу, по шее…
Красивые руки. С тонкой, удивительно нежной кожей. К таким рукам хочется прижаться лицом, уронить в них лоб, тяжелый после трудного дня, и чувствовать, как уходит усталость, как мысли становятся легкими, невесомыми…
Потом Иван увидел лицо.
Высокие скулы, глаза светлые, голубые, как небо, и очень бледная кожа. Из‑под платка выбивается на высокий лоб прядка соломенных волос.
«Катька? Так она ж блаженная!» – всплыли в памяти чужие слова.
Лопухин смотрел в ее глаза, как смотрят в небо. Высокое, далекое голубое небо, чистое, как в первый день творения. Казалось, что это продолжалось вечность. И уже не ясно было, то ли он смотрит в небо, то ли это небо вглядывается в него этими удивительными глазами…
Иван попытался поднять руку, но в груди снова кольнуло.
– Лежи… Не шевелись… – Ее голос звучал странно. Каждое слово она будто подбирала в каком‑то словаре и старательно проговаривала по транскрипции.
В поле зрения появился Маркко.
– Как чувствуешь себя?
– Ничего, – прошептал Иван. – Что случилось?
Маркко пожал плечами. Вид у него был изнуренный, бледный.
– Если считать, что чудес не бывает, то случилось то, что бывает один раз на миллион. А если по‑другому, то чудо.
– Не понял, – Лопухин поднял руку, потрогал грудь, где болело.
Девушка осторожно отвела его пальцы. Ее ладошка была на удивление горячей и сухой. От этого прикосновения по телу разливалась звенящая легкость, хотелось прижаться к ее рукам и заснуть.
– Тебя деревом завалило, – сказал председатель.
– И что?
– Не понимаешь? Для лесоруба упавшее дерево – верная смерть. Мало того что весом все кости раздробит, так еще и сучьями проткнет. Страшная смерть.
– Но я же жив?
– Жив, – Маркко кивнул. – Это и есть один на миллион. Чудо.
– А болит… – Иван снова попытался коснуться груди.
– Еще бы. И долго болеть будет. Сук точно в сердце шел. Да вот… Повезло.
– Как это? – Лопухин похолодел, представив себе, как огромное бревно вбивает ему обломанную ветку в грудь.
Председатель поднял на цепочке что‑то металлическое, смятое.
– Я цепочку сам приладил. Она у тебя в кармане ловко оказалась. К месту.
Лопухин сощурился, приглядываясь.
– Это ж дед мне подарил. Йусси…
– Он самый, – Маркко присел рядом с Иваном на кровать, протянул подарок. – Футлярчик расколотило. А рунный камень внутри цел. Он весь удар на себя и принял. Наши как увидели – не поверили. Сук в щепу. А тебя самого в мох вдавило. Тоже везение. Почва мягкая попалась, болотистая. На том месте сейчас хоть статую отливай, форма такая в земле. У нас это называется – второй раз родился.
Лопухин не нашелся что ответить, а Маркко вложил в его руку амулет.
– Носи при себе. – Он встал и направился к выходу. – Полежи еще, в себя приди. Кости целы, а все остальное ерунда. Катти последит. Если что надо, спроси у нее.
– Катти… – одними губами прошептал Иван и, встретив чуть встревоженный взгляд голубых глаз, улыбнулся.
Она положила ему ладонь на лоб. От этого боль в груди чудесным образом отодвинулась, стала тише, незаметней. Иван улыбнулся, да так и заснул.
Проснулся он вечером.
В углу на небольшом столике горела маленькая лампа с зеленым бахромчатым абажуром. Света она давала немного, но достаточно, чтобы осмотреться. Рядом с кроватью стоял стул, на котором сидела, подперев голову ладонью, Катти. Кажется, она спала.
Осторожно, чтобы не разбудить девушку, Лопухин откинул одеяло и сел. Грудь уже не болела так остро. Иван поискал брюки, но не нашел. Вставать же в одних трусах было как‑то неудобно. Лопухин растерянно озирался, не зная, что делать.
Катти вздрогнула и проснулась.
– Я не хотел вас будить, – почему‑то прошептал Иван. – Мне надо… Ну, выйти…
Девушка попыталась его уложить, осторожно коснувшись плеча. Но Лопухин отвел ее ладони.
– Мне надо выйти, – снова повторил он, чувствуя, что начинает краснеть. – Где моя одежда?
Она на мгновение задумалась. Затем кивнула, встала и вышла.
– А?.. – начал было Иван, но затем увидел, что вся его одежда аккуратно висит на спинке стула. – Понял…
Одеваясь, Лопухин чувствовал, как ноет от любого движения отбитая грудь и болят мышцы, словно он без разогрева толкнул тяжеленную штангу.
– Ничего, – шептал Иван, постанывая. – Ничего…
Так он чувствовал себя, когда впервые пришел на свою первую тренировку по боксу. Тренер, скептически посмотрев на щуплого «клиента», поставил его в пару с плотным здоровяком, который устроил новенькому примерно‑показательное выступление, раз за разом вышибая из Ивана дух. Однако Лопухин, каждый раз поднимаясь с пола, неизменно вставал в боксерскую стойку, как он ее тогда себе представлял.
– Упрямый, – вздохнул тренер. – Приходи через неделю, если не передумаешь.
Иван не передумал. Но к вечеру слег в кровать. Болело все.
Так что теперь Лопухин мог с уверенностью сказать, что бывало и хуже. Первые острые боли прошли, дырок в теле не было, а остальное не страшно.
Он вышел из комнаты. В избе было темно. Никого из хозяев Иван не увидел, а потому осторожно, вдруг спят, выскользнул на улицу. Светлое небо, парочка самых ярких звезд едва‑едва виднеется на небосклоне. Тихо и спокойно.
Перед тем как двинуть в сторону сколоченного из неструганых досок нужника, Иван постоял на пороге, разглядывая небо.
– Завтра обязательно надо будет к озерам сходить. Обязательно… – бормотал он, возвращаясь. – В лес больше не полезу…
В доме горел свет.
Лопухин приоткрыл дверь. Вошел.
За столом сидел Маркко. Нехитрая закусь, бутылка водки и два стакана говорили сами за себя. Председатель кивнул на стул напротив.
Лопухин присел, чувствуя некое смятение. Словно тут должно было произойти что‑то особенное. Важное.
Маркко ни слова не говоря, разлил водку по стаканам. Выпили не чокаясь. Словно на поминках.
Водка ухнула в желудок, сжигая все на своем пути. Сразу захотелось есть, остро, по‑звериному.
Иван схватил кусок черного домашнего хлеба, вдохнул полными легкими его душистый, глубокий запах и некоторое время сидел так, погрузившись в благоухание и ощущая, как расходится по телу расслабляющая волна.
Маркко пододвинул к нему тарелку с домашними, сочными колбасами.
– Закусывай. – И тут же налил по еще одному стакану. – Давай…
Снова не чокаясь. Однако теперь водка легла уже по‑другому, мягко разлилась, словно первый стакан был подготовительным, и только сейчас алкоголь проявил все свои свойства.
«Верно говорят, между первой и второй перерывчик небольшой, – подумал Лопухин, переводя дыхание. – Не зря!»
– Тебе завтра уезжать, – глухо сказал Маркко, потом неожиданно спохватился: – Извини, что я на «ты» перешел…
– Ничего… – начал было Иван, но Маркко не обратил внимания.
– …просто так уж вышло, что ты как бы… Как бы… – Председатель замолчал, будто бы запутавшись в словах.
– А почему завтра уезжать? Я думал еще…
– Завтра уезжать, – махнул рукой Маркко. – Сам все поймешь утром.
Лопухин решил не спорить. Тем более что даже председатель ему не указ, когда и куда ехать. Не милиционер, поди.
– Жалко, что так вышло… – пробормотал Маркко.
– Ты про что?
– Про деда.
– Йусси?
– Да. – Маркко заулыбался как‑то странно, по‑детски. – Когда все начиналось только, он не против был. Колхозы. Чтобы работа была. Единственно, не любил, что лес валят. Потому и к лесопилке плохо относился.
– А бензопилы потому взял? – Сказать «украл» не повернулся язык.
– Не брал он, – Маркко пьяно усмехнулся. – Не брал. Он вообще никогда чужого не брал.
– А как же?..
Председатель снова усмехнулся и налил еще водки.
– Я тебе лучше расскажу одну легенду. В наших лесах куда ни ткни, а в какую‑нибудь историю попадешь. Только никогда не знаешь в какую. Вдруг страшная… – Он выпил. Закусил каким‑то легкомысленным листочком. – Жил да был в наших краях один колдун. Самый настоящий. С ветром разговаривал да с брусникой на болоте дружил. Все люди вокруг к нему советоваться ходили. Если заболел кто или там вопрос какой‑нибудь сложный. Так этот колдун всегда помогал. Никому от него отказа не было. Разве только какие злые люди к нему приходили, но таких мало совсем на белом свете живет, чтобы ни капли добра в сердце не имели. И был у колдуна сын.
– Это как‑то нетипично, – прокомментировал Иван. В голове шумело от водки.
Маркко улыбнулся.
– Я ж говорю, сказки местные, они очень странные бывают. Так что у колдуна нашего был сын. И вышло так, что сын этот полюбил одну девушку с дальнего‑дальнего хутора. Красивую. Очень красивую девушку. И женился на ней. Хотя отец и был против.
– Почему?
– Потому что колдун. Сказал, что не будет счастья, не будет. А только разорение. Не потому что девушка плохая, просто… Так вот вышло. Про судьбу говорил… Но вот ведь как получилось, что все советов колдуна слушали, а сын не послушал. И ушел из дома. Поругался и ушел. Крепко поругался. Женился. И детей родил. И жил долго и счастливо! А колдун умер! – Последние слова Маркко буквально выкрикнул. – Вот такая сказка, со счастливым концом.
– Что же, – Иван, видимо от выпитого, никак не мог сообразить, к чему вел председатель. – Получается, колдун неправ был?
– В том‑то и дело, что прав, – ответил Маркко, снова наливая стаканы. – Ты пей‑пей и ешь. Теперь не скоро получится так хорошо покушать. Не скоро…
– Погоди… – Лопухин опрокинул стакан. Зажмурился. Охнул. – А как же прав он был, если все хорошо у сына сложилось? Что‑то напутал ты. Или колдун ошибся, или у сына не все так хорошо…
– А эту историю кто как рассказывает. У нас от одного конца деревни до другого пройдешь, везде по‑разному. Кто‑то говорит, что жена сына, та самая красивая‑красивая девушка, умерла при родах. И дети с ней. А кто‑то, что дети живы, да мать их в лесу сгинула. А еще слышал, что у нее двойня была и умерла она, когда второго ребенка рожала. Вот так‑то. А значит, правду колдун сказал. И пришло в тот край разорение и беда.
– Почему ж разорение?
– Потому… Война приключилась. Как колдун помер, так и приключилась. Все по его…
– Ну, войны, они от колдунов не зависят.
– И я так думаю! – Маркко грохнул кулаком по столу. – Не зависят от колдунов войны! И беды! И судьба людская! Все в руках… людских.
Он посмотрел на свои ладони. Потом на Ивана.
– А мне так, знаешь, нравится первая история. Что жили они счастливо! И все тут! – Он улыбнулся, жалко, с болью. – Хотя, наверное, правы все. Это уж как поглядеть. Жили, может, они хорошо да радостно. Пока смерть не пришла. А вслед за ней и война… А колдун ушел в другой мир. Как это у них, у волшебников, заведено. – Председатель выпил еще водки и пробормотал: – Счастливо, да не долго… – Он встряхнулся. – Ты вот что, – вдруг его тон сделался деловым. – Завтра особенно за Катти не беспокойся. У нее родня живет. Хоть и далеко, но все‑таки… Впрочем, завтра тебе не до того будет. – Он поболтал бутылкой. – Давай еще. Допьем.
– Голова болеть не будет?
– У меня? – Маркко засмеялся. – У меня точно не будет.

9

Поутру Маркко повесился.
Оделся в чистое.
Натянул прочную веревку в сенях, подставил табуретку, толкнул ее ногами.
И все.
Ивана разбудил Борис Александрович. Голова раскалывалась с похмелья. Лопухина мутило. Хотелось пить. В голове бродил дурной хмельной угар.
Молчаливый и хмурый заместитель председателя протянул Ивану одежду.
– Случилось что? – Лопухин глянул в окошко. На востоке едва‑едва поднялось солнце. Во дворе суетились какие‑то люди. Рычал грузовичок.
– Случилось. Одевайтесь. Надо проехать тут… В общем…
– Мне плохо…
– И мне плохо. И всем сейчас нехорошо… – Борис Александрович тяжело вздохнул. – Одевайтесь… К сожалению, очень надо.
Выйдя в сени и увидев, как сноровистые мужички распутывают узел на вздувшемся лице Маркко, Иван рванулся к ближайшему ведру.
Прочистив желудок, он отдышался.
– Что это?
– Повешенный, – лаконично ответил Борис. – Вот, читали?
И он протянул Ивану листок бумаги.
Лопухин пробежал глазами убористые, не без ошибок, строчки.
– Про какого отца он говорит? Я не понимаю…
– Про старика Йусси, – ответил Борис.
Тело Маркко вынесли на улицу. В дом заглянул усатый Пекко, хмуро посмотрел на Ивана и вышел.
– Погодите… Так… Так это был его отец?! – Иван вскочил, но его снова замутило. – Как же… А эта девушка?
– Катти? Его дочь. Все, что осталось от жены, которая умерла при родах.
Иван сел на лавку, обхватил голову руками.
– Боже мой… Зачем же… Он мне рассказывал…
– Что рассказывал?
– Сказку. Значит, он про себя рассказывал. Черт побери! И колдун этот… И…
– Колдун?
– Ну да, колдун… Я так понимаю, что отец его. Йусси…
Борис Александрович пожал плечами.
– Да, разное говорили про него… Всякие побасенки… – Борис осторожно выглянул в дверь. Затем вернулся к Ивану и заговорил шепотом: – Прежде чем мы отсюда поедем в управление, быстро, быстро скажите мне, что он вам вчера говорил! Давайте, давайте, это важно! Ну же!
– Говорил, – Иван почему‑то ощутил беспокойство. – Говорил, что… Ну, сказку рассказывал, про колдуна и про всякое… Ну, я так понял, что про свою жизнь. Просто форма такая. Потом… Еще наливал…
– Кто‑то с вами был еще? Кто‑то был?
– Н‑нет. Не было. Точно не было. Вы у Катти спросите. Хотя я и ее не видел.
– Да ее еще найти надо…
– Знаете, мне кажется, он давно все решил. Вчера говорил так, будто прощался. Я ему, мол, голова болеть будет. Он же подливает и подливает, а Маркко в ответ, мол, у меня ничего не будет…
– Вот! – Борис Александрович поднял палец. – Так и говорите всем. Понятно? Спрашивать будут, а вы, соответственно, отвечайте, мол, из разговора было ясно, что запланировал все заранее. Про дочку говорил?
– Про дочку?
– Ну, про Катти эту, чтоб ее черти сожрали, говорил?
– Ну да, что‑то вроде: не беспокойся за нее, дескать, не пропадет. Родня какая‑то.
– Вот, про родню не надо.
– Почему?
Борис Александрович снова посмотрел на дверь. И понизил шепот до еле слышного:
– Потому что родня у нее по ту сторону границы, соответственно. Понятно?
– А… А как же он председателем стал?
– Как‑как! Вот и Пекко этот, идиот, тоже будет этим вопросом задаваться. Как, да что, да кто рекомендовал?.. Я рекомендовал, понятно? Я. Потому что колхоз поднимать надо было, потому что люди в него пошли только после того, как я Маркко председателем поставил. Кого мне еще пихать? Себя? Так я русский, нельзя… Могу только замом или еще как… Чтоб присмотр был. А у него авторитет! Черт…
Во дворе раздались шаги.
– В общем, – затараторил Борис, – в общем, запомни, запомни, что я сказал! – Он разогнулся и громко произнес: – Ну что, полегчало? Водички еще налить?
– Нет, – тускло ответил Иван. До него медленно, сквозь перегар и муть, стал доходить шекспировский масштаб трагедии, которая разыгрывалась в карельской глуши.
Вошел Пекко.
– Можете ехать?
Иван кивнул.
Они долго тряслись по лесной дороге. У Ивана дико болела голова, его мутило. Высокие деревья и бесчисленные лесные озера уже не казались Лопухину чем‑то таинственным и волшебным.
В управлении следователь нудно заполнял бумаги. Тянул время, поглядывая на сидящего напротив Ивана. Тот особенно не торопился и даже не удивился, обнаружив у себя в ногах собственный вещмешок, а в нем все свои вещи. Видимо, Борис Александрович предусмотрительно подсуетился, вложив для верности армейскую фляжку. На опохмел.
В кабинете что‑то бормотала радиоточка.
– Ну что ж, давайте поговорим, – с чуть шепелявым финским акцентом начал следователь. – Что вам говорил председатель Маркко Поолуксе про своего отца?
– Он не говорил о своем отце как об отце. До сегодняшнего дня я даже не знал, что старик Йусси его отец, – Иван старался не смотреть на Пекко.
– Что конкретно говорил убитый…
– Как, простите?
Следователь непонимающе посмотрел на Ивана.
– Вы сказали, убитый?
– Да. И что?
– Это же было самоубийство…
– Возможно, – Пекко недовольно заглянул в бумаги. – Но…
Иван перестал его слушать. Что‑то тревожное царапнуло его слух. Опасное. По‑настоящему опасное.
«Что я тут делаю? Беседую с этим идиотом… Ведь видно же, что идиот…»
И тут, удивительным образом, за болтовней финского выскочки, Лопухин услышал…
Он вскочил, двумя длинными шагами пересек кабинет и повернул рычажок радиоточки.
«…в пять часов тридцать минут утра, после того как военные действия уже были начаты, посол Германии в Москве фон дер Шуленбург от имени его правительства передал мне как Народному Комиссару Иностранных дел ноту, в которой говорится, что немецкое правительство начинает войну против СССР. В ответ на это я заявил, что…»
Внутри все оборвалось. Будто бы сердце ухнуло в пустоту, да так и не достигло дна.
«Все! – металась лихорадочная мысль. – Все! Началось!»
– Это было самоубийство, – решительно сказал Лопухин замершему Пекко. – Самоубийство.
И вышел за дверь. А у финского следователя появились более серьезные заботы, нежели смерть председателя какого‑то колхоза….

10

– Иван! – Главред был бледен. В кабинете накурено. – Иван, как хорошо, что вы наконец вернулись! Почему так долго?!
– Так я ж в командировке был, Георгий Васильевич, – Иван развел руками.
– Лопухин, у нас людей не хватает! Не хватает людей! Во как! – Шукшин резанул себя ладонью по горлу. – Во как не хватает!
– Георгий Васильевич… – попытался перебить начальство Лопухин, однако это было не так просто.
– Каждый час на счету, каждый день! Все бросай, все потом, все успеешь, сейчас другое важно…
– Георгий Васильевич! – Иван поднял руку и помахал бумажкой. – Я попрощаться пришел.
– Что?! – Шукшин одновременно схватился за лоб и за сердце. – Что?!
– Попрощаться. На фронт я…
– Какой фронт? Какой такой фронт?! Иван! Опомнитесь! Вы ж меня без ножа режете!
– Ну… – Лопухин развел руки в стороны. – Война же, Георгий Васильевич…
В кабинете громко затрезвонил телефон.
– Стой, Лопухин! Стой, никуда не уходи! – Главред ткнул пальцем в Ивана и поднял трубку. – Да! Нет! Ну, откуда у меня люди?! Откуда? Чтоб я их еще посылал… Куда? – Шукшин искоса посмотрел на Ивана. – Ну, не знаю. Раз вы говорите… Я сформирую. Да. Хорошо. Выделю. Из наших резервов. Конечно. Добровольцы. Да. Спасибо… – Он положил трубку на рычажки. – В общем так, Лопухин. – Георгий Васильевич сел в кресло, пригладил остатки волос на обширной лысине. – Поедешь на фронт.
Иван положил перед начальством листок из военкомата. Тот брезгливо взглянул на бумагу.
– Военкором поедешь!

11

– Ваня! Ваня! Погнали, срочно! – Колобков, молодой парнишка, которому очень подходила его фамилия, кругленький, румяный и весь какой‑то озорной, влетел в палатку, где Лопухин, сжав зубы, старательно драил щеки тупой бритвой. Густой слой мыльной пены помогал не сильно. Щетина у Ивана росла жесткая, колючая, сбривалась с трудом и только при хорошей распарке. В полевых условиях бритье превращалось в натуральную пытку.
– Погоди, – пробормотал Иван. – Погоди, Дима…
Он с трудом обработал только одну щеку, теперь предстояло заняться второй.
– Да потом добреешься, тоже мне нашелся щеголь! – возмутился Колобков. – Я тебе дело нашел! Можно сказать, золотое дело!
Иван тяжело вздохнул.
– Лучше бы ты нашел мне того, кто бритву может выправить. Ну что там?
– Танк! – Колобков развел руками и сделал страшные круглые глаза. – Немецкий танк!
Лопухин хмуро покосился на товарища.
– Ну и?..
– Ну и тупица ты, Лопух! – Колобков хлопнул себя по бедрам. – Наши танк приволокли! Взяли! Трофей! Понимаешь?! Сечешь? Товарищ старший политрук!
– Секу… – Иван зажмурился и одним движением закончил бритье. Щеки обожгло как огнем, и он тут же погрузил лицо в таз с холодной водой.
Из палатки Лопухин выскочил отфыркиваясь и тряся головой. Колобков был уже за рулем редакционного грузовичка и дернул с места, как только Иван запрыгнул на сиденье.
– Э! – Лопухин ухватился за борта. – Ты думай, что делаешь! Колобок! От бабушки ушел…
– Ладно, ладно! – На «колобка» Дима не обижался, привыкнув к этому прозвищу еще в детстве. – Зато будем на месте самыми первыми! Представляешь?! Танк!
– А где это? – Иван, поправил ремень, гимнастерку и сдвинул в сторону, чтобы не мешала, кобуру с «наганом».
– Да недалеко вообще, в районе Слонима уже…
– Погоди! – Иван вздрогнул. – Как около Слонима? Это ж рядом совсем, еще вчера под Гродно бои шли! Ты не путаешь?
– Может, и путаю чего, – легко согласился Дима. – Ты ж понимаешь, слухи. Фронт рядом. Все меняется постоянно. Наши наступают. План товарища Павлова подразумевает быстрый, – Колобков выбросил руку вперед, словно демонстрируя стремительность контрнаступления, – переход от войны оборонительной к войне наступательной и перенос боев на чужую территорию. Так что все меняется постоянно. Потому надо спешить, чтобы успеть.
– Так ведь… – Иван вытащил портупею, разложил на коленях карту. – Все равно Слоним рядом… А фронт дальше… Я чего‑то не понимаю, Дима.
– Ну, Сафронов говорил, что вроде на тягаче притащили. Может, захватили и приволокли. Да не важно это, Ваня. Ты пойми, танк сейчас в Слониме. Я вот слышал, наша «двадцатьшестерка» приволокла с собой наш подбитый танк и еще немца.
– Не приволокла, а подбила… – пробормотал Лопухин.
– Ну, не знаю. Может, и подбила, но Сафронов говорил, что приволокла.
– Враль твой Сафронов, – скривился Иван.
– Это тоже, – легко согласился Колобков. – Но почему‑то новости у него всегда свежие.
Иван ничего не ответил.
Он прибыл на фронт совсем недавно. Успел сделать несколько очерков, расспросить бойцов, но на передовой пока не был. Любое начальство, к которому обращался Иван, футболило его с глаз долой из сердца вон. Поняв, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, и с некоторым смущением чувствуя мальчишеское «так и повоевать не удастся», Лопухин со своим коллегой и другом принялись колесить из части в часть, стараясь все больше и больше сдвигаться в сторону передовой.
Они даже не предполагали, с какой стремительностью война двигалась в их сторону.

12

– Повернули мы туда? – хмуро поинтересовался Колобок, рассматривая пар, валящий из радиатора.
– А черт его знает… – Иван тупо пялился в карту. – Тут же ничего нет… Никаких указателей. Как специально сняли.
– Следопыт… – пробормотал Колобков. – Делать теперь чего?
– Ну, – Иван выбрался из машины, – воду бы найти надо. Зальем холодненькой. И до поворота…
– До какого поворота?!
– Ну, если смотреть по карте, то впереди поворот…
Колобков только головой покачал.
– Странно, что ни одной встречной нет. Ерунда какая‑то. – Он вздохнул. – Ладно, пошли воду искать.
Они вытащили из‑под заднего сиденья канистру и двинулись в лес.
Отходить далеко от дороги друзья опасались. Леса в этих краях были густые, непролазные. Однако воду нашли. Иван споткнулся о какую‑то коряжину и с треском провалился в кусты. Вместо звучного удара раздался плеск.
– О! Водичка! – обрадовался Колобков и полез в кусты. – Ты как там, живой?
Водичкой оказалась маленькая, неглубокая речушка. Практически ручей, впадающий в Щару, которая, в свою очередь, питала Неман. Лопухин, мокрый насквозь, ругался под нос, а настроение Колобкова заметно поднялось. Он даже шутил и на обратном пути рассказывал анекдоты.
Иван взял у Димы канистру, открыл.
– Ты чего? – удивился Колобков.
– Думаю вот, что мокрый сухого не разумеет…
– Э… – Дима сделал шаг назад. – Ты не дури… Вода для радиатора нужна!
Иван догнал его только у машины.
Немного остывший, но все еще горячий радиатор довольно заворчал, когда в него полилась холодная вода.
– Ладно, как‑нибудь доедем, – Колобков махнул рукой. – Давай, Сусанин, веди!
Иван тем временем выжал гимнастерку и кое‑как оттер штаны от грязи.
– Прыгай уже! – поторопил его Дима. – Не на свидание. Вполне боевой вид. Лишь бы никто не подумал, что ты обмочился…
Лопухин сжал зубы и забрался на сиденье. Холодная ткань неприятно касалась тела.
А буквально за следующим поворотом была война…
Участники тех событий, кто выжил, называли дорогу на Слоним Дорогой смерти. С небольшой возвышенности, на которую выскочили из леса Лопухин с Колобковым, была отлично видна почти вся трасса. Брошенная техника. Дымящиеся машины. Несколько танков, глядящих пушками в землю. Большой санитарный грузовик с ослепительно‑белым, а потому нереальным тентом, развевающимся на ветру. Страшный парус…
– Не понял, – пробормотал Колобков. Осторожно они подъехали ближе. – Бомбежка, что ли?
Действительно, вокруг уничтоженной колонны дымились воронки.
– А почему убитых нет?.. – Лопухин крутил головой. – Что за ерунда?
– Есть… – тихо отозвался Дима. – Есть…
Убитые действительно были.
Они лежали по другую сторону от медицинского грузовика. Жуткая, немыслимая куча мала, из которой высовываются окровавленные руки, ноги… Многие были перевязаны, в бинтах.
– Их убили! – с какой‑то детской обидой воскликнул Колобков. – Раненых убили! Всех…
Лопухин метался между уничтоженными машинами.
Мертвых, таких незаметных поначалу, было много. Очень много. Водители, конвой, танкисты. Застреленные, сгоревшие, разорванные… Кровь. Гарь. Пепел.
На какой‑то момент Лопухин потерял счет времени. Он носился от одного танка к другому, тормошил неподвижные тела, пытался кого‑то поднять. Заглядывал в кузова грузовиков. Кричал. Звал. Зачем‑то собирал оружие. Пытался копать могилу для какого‑то лейтенанта, почему‑то показавшегося таким знакомым.
Это была его первая, но далеко не последняя встреча со смертью. И ему можно было простить эту истерику…
Иван пришел в себя, только когда на него навалился всем весом Колобков. Лопухин забился, заверещал, как заяц, попавший в лапы к лисе.
– Ванька! Ванька! – орал чумазый Колобков в лицо Ивану. – Ванька!!! Там живой! Живой там!!! Спрятался…
И как выключилось.
Как оборвалось.
Истерика ушла, словно бы и не было. И только сосредоточенность, спокойная и отчетливая. Будто бы и дышать стало легче.
– Живой там… – Дима тянул Лопухина за собой. – Там…
Это был танкист. Капитан.
Диму спасло только то, что раненый боец расстрелял весь боезапас. Сначала из «ППШ», а потом и из «ТТ»… Капитан, контуженный, со страшной, рваной раной на спине, щелкал и щелкал курком, целясь в Колобкова.
– Капитан! – Иван осторожно вынул из рук раненого пистолет. – Капитан! Свои…
Вместе, осторожно, они выволокли бойца из‑под подбитого танка.
Капитан скрежетал зубами и стонал. С губ его текла слюна, перемешанная с кровью.
– Слышишь меня? Слышишь?
Иван попытался вытащить из кармашка гимнастерки документы танкиста. Однако тот, будто повинуясь рефлексу, ухватил его за руку. Лопухин встретился глазами с раненым. Страшные, расширенные зрачки.
– Звери, – прохрипел капитан. – Звери! Слышь меня? Звери! Это были звери! Понимаешь?! Звери! Я троих, троих убил, троих! В упор! Вот так! – Он поднял руку и принялся яростно сжимать пальцы, словно снова и снова всаживая пули кому‑то в грудь. – Не падают, не падают… Встают! Троих!
– Тихо, тихо… – Колобков нашел перевязочные пакеты и пытался закрыть рану на спине капитана. – Сейчас все будет хорошо. Все будет в порядке.
– Ничего не будет, – вдруг ясно и без надрыва сказал танкист. – С воздуха… Вы передайте. На Слоним не надо идти. Там ничего уже нет. Вы передайте… – Он говорил все тише и тише, сжимая в пальцах, покрытых коркой засохшей крови, документы. Как в Священное Писание, вцепившись в партбилет. – Мосты…
Капитан вдруг заулыбался, сразу став моложе. Будто встанет сейчас, отряхнется…
Только глаза сделались стеклянными и неживыми.
Лопухин осторожно закрыл глаза мертвому. Колобков сидел, зажмурясь.
– Что он говорил? – спросил Иван. Голос оказался вдруг хриплым и грубым. – Про зверей?
– Бредил. – Колобков поднялся. – Бредил, наверное. Контузило ведь… Да и крови потерял… У него спина располосована вся. С воздуха, говорит…
– Десант?
– Может, и десант…
Они отошли от разбитой колонны. Вернулись к машине.
– А делать‑то чего?
– Назад надо возвращаться. Сообщить… – Колобков с тоской посмотрел в небо. – И вечер скоро… Вот дурная ситуация.
– Еще бы знать, куда мы заехали. Не могли мы Слоним так просто проскочить.
– Чего бы это не могли? Легко. Леса тут сам видишь какие… Не туда свернул и привет! Колонна на Слоним шла. А мы с тобой черт знает как, но обошли его стороной. Той же дорогой назад возвращаться? – Он посмотрел на приборную панель. – Топлива не хватит.
– А по этой нельзя. Если десант был, и капитан говорил…
– Да что капитан? Бредил он, поди. Откуда ему знать?..
Дима швырнул пилотку на землю. Сел рядом с машиной.
– Вот влипли…
– Возвращаться надо. Как хочешь, но возвращаться. Сообщить надо. Если десант, они тут могут таких дел наделать! Страшно подумать.
Колобков встал:
– Пошли. Посмотрим, может, в баках горючка осталась.
Они обошли все машины. Однако даже беглого осмотра оказалось достаточно, чтобы понять: топлива нет. Изрешеченные топливные баки не оставляли никакой надежды.
– Ладно, – махнул рукой Лопухин. – Есть два варианта. Повернуть назад и не доехать или рвануть вперед. Найти там помощь, горючку, сориентироваться, и тогда уже назад. Риск есть, но передовая дальше. Точно дальше! И мы успеем.
Колобков задумался, потер ладонями лицо.
– Черт…
– Давай решайся. В конце концов, мы же военкоры!
Дима вздохнул.
– Ну, давай…
Это решение, несмотря на откровенную авантюрность, спасло им жизнь. Городок Слоним был взят немцами. Все коммунисты расстреляны. А часть, в которой находились военкоры, спешно отходила на север, чтобы через два дня влететь в котел вместе со всем Западным фронтом.

13

Они успели отъехать лишь несколько километров от расстрелянной колонны. Через разбитую бомбами дорогу, через брошенную технику. Через странную, пугающую тишину, которой не может быть на войне. Будто бы несколько часов назад прямо тут люди не убивали друг друга, не рвались снаряды, не визжало небо, падая на стриженые затылки солдат, не вздрагивала земля от страшных ударов. Будто не было ничего. Только стоят грузовики. Только дымятся остовы того, что когда‑то называлось танками. Только лежат… лежат люди. И тишина. Мертвая, невозможная тишина. Какая бывает только на войне. В изуродованном пространстве, где может быть все – и самое страшное, и самое великое…
Они успели отъехать всего несколько километров. Может быть, десяток – жутких, кошмарных километров. И через много‑много лет Колобкову будет сниться эта дорога. Молчащая дорога, где не слышно даже птиц и цикад… мертвая дорога. И Дима будет просыпаться в крике, в поту. В ужасе от того, что все это не вымысел, от того, что все это ему довелось пережить. Увидеть. Почувствовать.
Но это позже… Позже…
А сейчас они просто ехали, с черепашьей скоростью объезжая препятствия. И позади них один из черных крестиков, облетающих небосвод где‑то там, далеко‑далеко у горизонта, вдруг вздрогнул. Ушел в сторону. И начал приближаться. Увеличиваясь в размерах. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее… Стремительно вырастая из мелкой чернильной помарки на бумаге неба в страшный черный крест, заставляющий дрожать землю своим надсадным гулом, переходящим в пикирующий визг.
Первым услышал приближающийся самолет Иван. Он завертел головой. И когда увидел, откуда приближается звук, все, чему его учили, вывалилось из головы. Потому что с небес на них падала хищная черная смерть.
– Димка! – гаркнул Иван.
И было в его голосе что‑то такое, от чего младший политрук Колобков ударил по тормозам. Толкнул дверцу и вывалился к черту из грузовичка. Следом за ним прыгнул и Лопухин.
Что было сил они побежали от обреченной машины. А с небес уже слышалось: «Та‑та‑та‑та…» – и на дороге уже взлетали пыльные фонтанчики. Грузовичок задрожал, словно живой, когда тринадцатимиллиметровые пули прошили его корпус. «Мессершмитт» пронесся над дорогой, вдавливая все живое в землю ревом и грохотом и оставив за собой развалину, некогда бывшую редакционным грузовиком.
Летчик посчитал, что этого будет вполне достаточно, и не стал делать дополнительный заход, вылавливая двух маленьких человечков. Достаточно уже и того, что ему удалось уничтожить технику.
Черный крест снова начал удаляться. Делаться маленьким. Нестрашным.
– Сука! – орал ему вслед Лопухин, потрясая неведомо как оказавшимся в руке «наганом». – Сука!
Неподалеку из воронки выбрался Колобков.
– Вот тебе и съездили… – проворчал он, отряхиваясь. – Ни черта не понимаю. Откуда они тут вылезли? Что вообще делается?
Лопухин плюнул. Спрятал револьвер. Отряхнулся.
– Да бес его знает, что делается! Может быть, прорыв. Или еще что‑то.
Вместе они исследовали грузовичок. Дима даже не стал открывать искореженную крышку капота – все и без того было ясно. Закинув вещмешки за спины, военкоры молча потопали по дороге дальше.
Через пяток километров сделали привал. Солнце цеплялось краешком за далекий лес. Тени удлинились, но жара по‑прежнему стояла невыносимая.
– Слушай, Дим… – Иван разминал натруженные ноги. – А если на немцев нарвемся? Дураки мы с тобой. Надо было хотя бы винтовку взять. Там, где колонна разбитая…
– Или гранату, – устало прошептал Колобков. – Или танк лучше. Прям на танке и поехать…
Лопухин усмехнулся.
– Идти надо. До темноты еще время есть… А там заночуем в какой‑нибудь канаве.
– Давай…
Они поднялись на ноги. И пока солнце не спряталось окончательно за горизонтом, брели по дороге, видя вокруг только смерть и разрушение.
– Не может быть, чтобы вокруг одни мертвые, – шептал Иван. – Не может быть. Чтобы вокруг.
Они несколько раз проверяли сгоревшие машины. Но ничего, кроме трех фляг со спиртом, бидона с водой и ящика с консервами, не обнаружили. Колобков подобрал полупустой «ППШ». Спирт взяли с собой, пустые фляжки наполнили водой. Консервы распихали, сколько смогли, по вещмешкам.
То тут, то там встречались могилы. Свежие земляные холмики. В основном безымянные, иногда с положенными сверху пилотками.
Когда же солнце окончательно спряталось за горизонтом, Лопухин махнул рукой:
– Все. В темноте не пойдем. Черт его знает, что впереди…
Колобков кивнул.
– Костерок бы…
Иван вздохнул.
– Не уверен я, Дим… Я уже ни в чем не уверен. Костерок, конечно, хорошо, но… А если десант тут где‑нибудь бродит? Или… Еще кто. До границы – рукой подать.
– Тоже верно. Хотя без огня как‑то… – Дима поежился. – С детства темноту не люблю.
– Давай в воронке сложим. Если будет надо, подожжем. А если нет…
– Годится! – обрадовался Дима.
Они облазили окрестные кусты, собрали сушняк, сложили его в одну из широких воронок. Потом, повинуясь неясному беспокойству, обустроили себе огневые точки, превратив воронку в некое подобие дота.
Ночь мягко опустилась на землю.
Зажглись звезды.
И только тут, словно дожидаясь этого мига, за горизонтом надсадно и тяжело ухнуло! Зарокотало! Полыхнуло на полнеба!
Нет. Не война.
С запада ползла на восток грозовая туча.

14

От дождя укрылись дырявым брезентом, снятым со стоящей неподалеку машины. Ни о каком костре речи уже не шло. Мутные грязные потоки наполняли дно воронки водой. Дрова уже плавали в этой луже, которая медленно, но верно подбиралась к ногам Лопухина и Колобкова.
Стараясь не сильно промокнуть, Иван выглядывал из‑под импровизированного навеса. С краев брезента сильно лило. Разобрать что‑либо было просто невозможно. И только во вспышках молний, в рваном изломанном свете, удавалось увидеть дорогу, уходящую за холм. Все остальное сливалось с небом – грязь, вода.
– Дураки мы с тобой, Дима! – переждав удар грома, крикнул Иван. Чтобы перекрыть дробь капель по брезенту, приходилось орать.
– Чего это?
– Зачем мы в воронку забрались? Надо было на холм идти. Оттуда обзор лучше.
– И вода вниз стекает, – Колобков кивнул.
– Ага! Прямо к нам! – Иван засмеялся.
Колобкову эта мысль тоже показалась смешной, и некоторое время они дружно хохотали. Вместе со смехом выходил страх. Напряжение. И даже ночь показалась не такой темной.
– Ладно! – крикнул Дима. – Пересидим. Глядишь, не утонем!
Однако Лопухин не ответил. Он напряженно всматривался в темноту.
– Чего там?
Иван пожал плечами.
– Не пойму. Но вроде двигался кто‑то.
Колобков осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрой грязи, подобрался ближе. Приподнял край тента стволом автомата.
– Где?
Иван молча ткнул пальцем в темноту.
Оба напряженно замерли.
– Сейчас, молния…
Дима не договорил. Над головой зашипело, мир вокруг вспыхнул, а вслед за этим все потонуло в оглушительном раскате грома. Казалось, что молния ударила не где‑то далеко в небе, а прямо тут, над воронкой.
Лопухин с Колобковым скатились вниз, зажимая уши ладонями. Дима провалился на самое дно, в обжигающе холодную воду. Тент просел, вниз полились струи дождя.
Иван ухватил Колобкова за руку и вытянул наверх. Тот, ни слова не говоря, кинулся к краю воронки. Выставил ствол «ППШ».
– Там точно кто‑то есть! Есть кто‑то! – Его била крупная дрожь. – У куста там!
– Ты форму разглядел?
– Ни черта я не разглядел. Он стоял там… Я вообще, черт, не понял. Будто бы голый он!
– Ждем еще молнию?
– А есть вариант?
Лопухин показал Диме ракетницу.
– Прихватил. Красная.
– Погоди, может, пригодится еще.
Они уставились в темноту.
Снова полыхнуло. Но теперь уже дальше, где‑то за спиной. В дрожащем свете молнии Иван явственно увидел человеческую фигуру. Грязную, с длинными волосами, спадающими на плечи. Вспышка искажала перспективу, и от этого казалось, что руки у человека неестественно длинные, тянутся едва ли не до земли.
Последнее, что увидел Иван, – как фигура пошатнулась и вытянула руки вперед.
Дождь утратил свою силу. Начал сдавать. Колобков и Лопухин сидели на дне воронки, по пояс в воде.
– Видел?
Колобков только быстро и часто закивал.
– Голый. И космы как у бабы.
– Может, баба?
Колобков замотал головой:
– Не баба!
С просевшего тента звонкой журчащей струйкой лилась в лужу вода.
Иван осторожно пополз наверх.
Гроза уходила. Вспышки молний виднелись все реже и реже. Рокот грома доносился издалека, словно бы нехотя.
– Не видно ни черта, – прошептал Дима.
– Может, раненый?
– А чего голый?
– Тихо!
Иван прислушался. В темноте чавкало.
– Ходит… – прошептал Дима. – Ходит…
Лопухин вытащил «наган» и с замиранием сердца услышал, как странный человек бормочет что‑то… Или нет. Рычит! Хрипит по‑звериному, будто и речь родную позабыл! Несмотря на холодный дождь, Ивану стало жарко.
И когда чавканье послышалось совсем рядом, он зажмурился и сжал револьвер обеими руками.
– Ванька! – прошептал Колобков.
И тут тент над их головой обрушился вниз. В воду. Ивана хлестнуло по лицу.
По ушам ударил не то крик, не то рычание. И что‑то большое плюхнулось в воду.
Иван, сам не осознавая, что делает, выстрелил несколько раз в темноту. Почувствовал, что чьи‑то холодные руки хватают его за шиворот. И тянут! Тянут!
– Ванька! Бежим!
Это Колобков вытягивал Ивана из ямы. Где ворочался запутавшийся в мокром брезенте голый человек.
Как Лопухин выбрался из воронки, он помнил с трудом. Застряла в памяти только бешеная гонка, неведомо куда, в темноте. Какие‑то ямы, куда то и дело проваливался Иван. Какие‑то кусты. Больше всего Лопухин боялся потерять Колобкова, а потому вцепился ему в локоть и бежал, бежал!
Так они и неслись сломя голову, пока не рухнули, тяжело дыша. Колобков перекатился на живот и выставил автомат перед собой.
– Чего ж не стрелял? – переводя дыхание, спросил Иван.
– С предохранителя не снял. Представляешь?
Так они и лежали, до утра.

15

Солнце встало из‑за далекого леса, свежее, умытое, радостное. Будто и не было ночной грозы, будто и не было войны. Вместе с солнцем проснулись птицы, и каждая громко радовалась тому, что пережила ночь, что встречает новый восход. Каждая маленькая птаха, каждая маленькая божья тварь пела от восторга, и только два человека, едва живые, лежали на холме и покрасневшими глазами всматривались в место, где вчера заночевали.
– Тихо вроде, – пробормотал Колобков. Он выглядел плохо. Лицо осунулось. Под глазами наметились темные круги. Диме казалось, что каждая жилка в теле дрожит, колотится. Во рту было сухо, шершавый и распухший язык едва ворочался.
– Подождем еще и проверим, – ответил Лопухин.
– Ага.
– Воронку вроде до краев залило…
– Нет. Кажется, это брезент так лег… Не вижу, – Колобков потер глаза. – Глаза болят.
– У меня тоже… Ну что, пойдем?
Дима только кивнул.
Они поднялись и осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрой траве, двинулись вниз.
После ночной грозы все вокруг заиграло новыми красками. Трава казалась особенно зеленой, сочной, влажная земля набухла.
– Смотри… – Колобков кивнул в сторону.
Иван повернулся и увидел большую, с оплывшими краями яму, наполовину залитую водой.
– Могила, что ли?
– Какая к черту могила, вокруг посмотри!
Лопухин огляделся и только сейчас увидел… Травы вокруг не было. Только мокрая земля, превратившаяся в грязь. Эту землю будто бы месили. Как пекарь месит тесто. Но только… ногами. Грязь вокруг была испещрена сотнями следов.
– Без ботинок… – прошептал Колобков. – Без ботинок.
И действительно, вокруг них были следы босых ног.
– Ерунда какая‑то. Чего ж он тут натоптал?
– Хреновый из тебя следопыт, Ваня. Ты присмотрись… Ноги разные. Размер…
– Бред, – Лопухин растерянно озирался.
Колобков кивнул.
Иван осторожно подошел к краю огромной ямы. Ему показалось, что следы идут именно оттуда. Вытянув шею, он заглянул через край. Там, в мутной белесой воде, что‑то плавало. Словно там варился огромный суп, который еще не закипел…
Лопухин пригляделся. И обмер!
– Мертвые…
Голыми белыми телами было завалено все дно ямы.
Иван осторожно отступил назад.
– Что там? – Колобков оказался сзади так неожиданно, что Лопухин вздрогнул.
– Фух! Черт тебя подери… Трупы там.
– А я в воронку заглянул.
– И?
– Пусто. Воды действительно чуть ли не до краев. Брезент плавает. Никого. Следы опять же. Натоптано, – Дима вздохнул. – Спирт пропал. Одна фляга осталась. Хочешь? – Он протянул Лопухину помятую флягу.
Иван хлебнул. Зажмурился. Пить спирт он еще не научился.
– Бред какой‑то, – откашлявшись, сказал Лопухин. – Дурное место.
– Я несколько фотографий сделал, – пробормотал Колобков. – Черт его знает… Может, покажем кому, там разберутся. Давай, может, двинем отсюда?
Лопухин кивнул.
Они вышли на дорогу и, часто оборачиваясь, пошли на юг.
Миновав холм, они услышали войну. Будто бы она ждала, когда они покинут это страшное место, где стояла на обочинах брошенная техника, где в ямах с вонючей водой плавали голые тела, где даже смерть не была гарантией покоя. Война ждала, когда они выйдут на холм, двинутся по склону вниз, чтобы заявить о себе. Где‑то вдалеке загрохотало. Забухало вразнобой. И горизонт подернулся дымкой.
– Вот оно… – прошептал Иван.
С каждым шагом страх уходил все дальше. Походка делалась тверже. Оружие перестало бесцельно болтаться в кобуре. Мужчина на войне – это совсем другое существо, нежели в мирное время.
К полудню Иван с Димой вышли на танки.
Три БТ‑7 стояли на пригорке, чуть отойдя от склона. В этом районе это была господствующая высота. В тени своей техники задумчиво курили танкисты. Увидев военкоров, они подняли оружие. Навстречу двинулись два солдатика.
– Кто такие? Документы!
– Старший политрук Лопухин, – ответил Иван, протягивая удостоверение.
– Младший политрук Колобков… – Дима закашлялся.
– Пойдемте.
У танков молоденький лейтенант некоторое время рассматривал их бумаги. Потом кивнул.
– Присаживайтесь, военкоры. Перекурим.
– Случилось что? – поинтересовался Лопухин, присаживаясь у танкового трака. – Стоите?
– Случилось, – лейтенант пожал плечами. – Горючка кончилась. Осталось только на минимальный маневр. Боекомплект полный. А без толку все. Сидим, ждем. Чего ждем… Связи нет. Обидно.
Лейтенант говорил как телеграф, короткими рублеными фразами, с четко выраженными паузами между предложениями. Почти без эмоций поинтересовался:
– А вы откуда тут?
– Шли на Слоним. Там вроде наши немецкий танк притащили. Мы хотели сделать репортаж. Только, я уж и сам не знаю как, промахнулись мы. Я срезать хотел. В общем, вышли южнее. Наткнулись на колонну разбитую. Там вся дорога в воронках…
Лейтенант вздохнул.
– Это я знаю. – Кивнул на ямы, окружающие дорогу. – Бомбардировщики. За леском зенитки стояли. Так что нам еще повезло. Только сломалось что‑то. Или снаряды кончились. Сидим теперь. Ждем. – Он вздохнул. – Вон ветками маскируемся. Если самолет… Зенитчики ведь вместе с колонной пошли. С ними танки. «Двадцатьчетверка».
– Во! Точно! – воскликнул Иван. – Танки были там. Капитан еще.
– Ага, – оживился лейтенант. – Капитан. Видели его?
– Убит…
– Не дошли, значит. – Лейтенант затушил сигаретку.
– А нашу машину «мессер» подрезал, – ответил Иван. – Мы заночевали там, на поле… Пешком шли, думали помощь найти. Все‑таки колонна. А там такое… Танки стоят. Грузовики. Много грузовиков. Капитан тот сказал, что на Слоним идти не надо. Вроде как взяли его. Я думаю, десант…
– Да какой там… десант! – Лейтенант махнул рукой. – Связи вот нет. Плохо.
Дозорный, торчащий на башне танка, вдруг крикнул:
– Люди, товарищ лейтенант!
– К бою!
Танкисты сорвались с мест, попрыгали в открытые люки. Лейтенант, натягивая шлем, крикнул Лопухину:
– В окопы давайте!
И махнул рукой куда‑то назад.
Иван с Колобковым быстро нашли неглубокие ямы, которые, видимо, танкисты именовали окопами. Лежать в них было страшно. Казалось, что весь на виду.
Дима выставил перед собой автомат.
– Чего‑то плохо мне, Ваня. Если сознание потеряю, ты автомат возьми… – прошептал Колобков.
– Чего ты?
– Черт его знает. Перед глазами плывет. Застудился ночью. Надо же…
Тем временем из танков закричали:
– Кто идет?!
Откуда‑то снизу ответили, Иван не разобрал что, но танкисты успокоились. Выбрался лейтенант. Поднес к глазам бинокль.
– Етить… – только и расслышал Лопухин.
Лейтенант уже выскочил из люка и, спешно поправив одежду, побежал вперед.
Лопухин встал и последовал за ним. Что‑то важное было впереди, иначе не стал бы флегматичный командир так дергаться.

16

– Нам бы горючки, товарищ генерал! Все бы снаряды в цель пустили! – Куда только делся телеграфный стиль лейтенанта. – У всех танков полный боекомплект. И сидим тут как прикованные, ждем, когда кто‑нибудь из немцев на нас выйдет. Машина не вернулась, связи нет, положение неопределенное, что делать, товарищ генерал?
– Это кто? – шепотом спросил Лопухин у стоявшего рядом навытяжку танкиста.
– Ты что, Болдина не знаешь? – тихонько ответил тот.
– Так это он?
– Нет! Архиерей!
– Хорошо, – сказал Болдин. – Вольно.
Он обернулся. Вместе с ним шло человек пятьдесят. Вещмешки, винтовки. Были раненые.
– Мы долго шли, вся техника встала, вот как у тебя… Где горючего нет, где бомбардировщики постарались. Так что принимай гостей, лейтенант. Отдохнем, заодно и подумаем, как дальше жить. Кто это с тобой?
Болдин кивнул в сторону Лопухина, который поправил ремень и шагнул вперед.
– Товарищ генерал‑лейтенант…
Генерал махнул рукой, и слова застряли у Ивана в горле.
– Военкор?
– Так точно… А разве так видно?
«Господи, что я несу?» – пронеслось в голове у Лопухина.
– Видно, видно. Штатского в форме за версту видать, – ответил Болдин, утирая лоб. У генерала был очень внимательный взгляд, крупный прямой нос и суровые морщины на лбу. Даже после длинного и тяжелого пути Болдин был подтянут, китель сидел безукоризненно. Автомат на плече не болтался, а висел словно влитой. Перед таким человеком Иван чувствовал себя конченым разгильдяем. В целом генерал располагал к себе. Такому человеку хотелось верить. Просто, безо всяких оснований. От Болдина веяло надежностью. – Что видели, товарищи военкоры?
– По дороге на Слоним масса брошенной и уничтоженной техники. Много убитых. Разгромлена колонна техники и несколько машин с ранеными. Все убиты. Предположительно, десант. Один раненый сообщил, что на Слоним идти нельзя. Предположительно, город захвачен. Возможно, десантом…
Генерал страдальчески поднял брови и пробормотал:
– Десант, десант… Предположительно… Что за болезнь такая? Повсюду я только и слышу о десанте.
– Но… Откуда у нас в тылу немцы?
– А обхода с флангов вы не допускаете? – вопросом на вопрос ответил Болдин.
– Но как же?.. – Лопухин совершенно растерялся.
– Мы в кольце. И совершенно невозможно питать иллюзии на этот счет. В кольце. И нам придется из него вырываться. Понимаете?
– Так точно.
– И поскольку вы все‑таки в звании политрука, то на вас я возложу обязанность донести до бойцов эту нехитрую истину. Мы в окружении. И вести себя будем соответственно нашему непростому положению. Все поняли?
– Так точно.
– Хорошо. – Болдин обратился к майору, стоявшему за его спиной: – Устроим привал, Владимир Филиппович. У танков. Какое‑никакое, а прикрытие…
Бойцы расположились позади танков. Кто‑то просто упал в траву. Кто‑то принялся рыть окопы. Майор, тот самый, к которому обратился Болдин, их остановил.
– Не нужно. Мы тут долго не задержимся…
Генерал подозвал Лопухина.
– Вот посмотрите, товарищ военкор. – Болдин разложил карту. – Ваша часть была тут?
– Так точно! – Лопухин старался держать плечи развернутыми, лицо каменным.
– Да вы не волнуйтесь так, политрук… Мы с вами не на параде. Мы с вами в сложной тактической ситуации. А потому излишняя приверженность формальностям нам сейчас ни к чему. Только мешает. Меня зовут Иван Васильевич. Я вам разрешаю так ко мне обращаться. Вот Владимир Филиппович Верховцев, мой заместитель сейчас. А вас как по имени‑отчеству?
– Иван Николаевич, – Лопухин чуть сдулся.
– Ну вот, видите, мы даже тезки. Так что давайте без излишнего официоза.
– Так точно, понял.
– Ладно… – Болдин снова показал на карту: – Ваша часть тут была?
– Да.
– То есть к северо‑востоку от Слонима. А вышли вы где‑то в этом районе? – Он очертил на карте круг.
– Думаю, да, – Иван сморщился. – Дело в том, что, стыдно признаться, с картой я напортачил. Колобок… Гхм… То есть младший политрук Колобков, товарищ мой, он за рулем был, а я вроде проводника… Ну и загнал нас к черту на кулички. Точно могу сказать, что колонна уничтоженная была на самом краю лесного массива. Крупного, насколько я могу судить.
– Ваше счастье, что вы на Слоним не вышли, – Болдин усмехнулся. – Ухитрились же выкрутиться. Проскочили. Значит, можно… Вот посмотрите, а мы отсюда идем. И уже давно.
– Там, под танком, капитан прятался. Контуженный. Он сказал, что на Слоним идти не надо. И вообще… – Иван вспомнил странные разговоры умирающего капитана.
– Что вообще? – Болдин посмотрел в глаза Лопухину. – Договаривайте.
– Да бредил, наверное, капитан, контузия, и крови потерял достаточно. Говорил, что одного из немцев он в упор бил. И вроде как тот не умер. И еще повторял, мол, звери, звери. Но это, наверное, по жестокости. Они же раненых добивали. Так только звери могли бы…
– Вот уж нет. Зверей вы, Иван Николаевич, зря не ругайте. Зверь почем зря кровь лить не станет. Так, значит, ваш капитан бредил?
– Ну, мне так показалось. Иначе чем же еще объяснить?
– А больше вы ничего странного не видели по дороге?
– Видели… – Иван глянул на карту. – Я думаю, что…
– Немцы!!! – закричал кто‑то.
– Позже договорим, Иван Николаевич, – Болдин подхватился, одним движением свернул карту и дернул автомат. – К оружию, бойцы!
Красноармейцы залегли. Кто‑то занял выкопанные танкистами окопы, кто‑то вжался в траву. Повсюду, словно прочищая горло, защелкали затворы. Миг, и высотка ощетинилась, ощерилась оружием.
Внизу из‑за леса медленно выползала колонна. Впереди, бодро стрекоча, подпрыгивали мотоциклы с пулеметами, а позади, тяжело ворочаясь, выдвигалась техника потяжелее. Танки.
– А еще дальше бронемашины с пехотой… – прошептал лежащий слева красноармеец. На нем была обтрепанная, будто бы обгоревшая гимнастерка. Иван заметил зеленые петлицы. Пограничник, неведомо как прибившийся к группе Болдина.
– Дима, – Лопухин, глядя на резвых мотоциклистов, на танки, почувствовал, как внутри, в кишках, все переворачивается. – Колобок… Прихватило меня… Ой, елки…
– Под себя! – прошептал Колобков. – Под себя!
Он изо всех сил цеплялся за рукоять автомата вспотевшими ладонями и чувствовал приблизительно то же самое.
– Не дрейфь, – оскалился пограничник. – Все под себя делают, когда порохом запахнет. Давай, с пустыми кишками и драться сподручнее…
Но Лопухин сцепил зубы, напрягся, стараясь всеми силами не допустить позора, и пропустил начало. Все три танка ахнули оглушительно. Земля вздрогнула. И почти сразу же снизу глухо отозвались три взрыва.
Тотчас выстрелил пограничник. Мигом перезарядил. Снова выстрелил. И еще! Остро запахло пороховой гарью. Ивана скрутило так, что он сжался в комок, на зубах заскрипел песок. И тут загрохотал весь холм. Стреляли уже все.
На немецкую колонну обрушилась волна свинца. Горело два танка. Третий неуклюже ворочался между заглохшим грузовиком и подбитым собратом.
– Стреляй! Стреляй, сукин сын! – заорал Болдин, его голос начисто перекрыл грохот винтовочных выстрелов. – Стреляй, не жди!
И снова три выстрела слились воедино. А на дорогу уже выползали новые и новые гусеничные чудовища. Фигурки немецких солдат метались среди уничтоженной техники, кто‑то пытался спрятаться в небольшом лесу, кто‑то нырнул в канаву. Но большинство падало и падало под огнем.
Лопухин увидел, как поднялся майор Верховцев, кинулся к одному из танков. Что‑то крикнул в люк и снова прыгнул в траву. Махина БТ вздрогнула, зарычала мотором. Сдала назад и двинула куда‑то по пригорку влево, ломая мелкие кусты. Танк отошел метров на двадцать, остановился. Выстрелил. Снова продвинулся. Выстрелил.
– Обходят! – крикнул пограничник и кинулся вслед за танком.
Иван попытался встать, но над головой пронзительно свистнуло. Лопухин вжался в землю, а потом, не в силах больше терпеть, выставил вперед свой «наган» и, не целясь, выпустил все патроны туда, где метался в агонии враг.
Над тем, что он обделался, никто впоследствии не смеялся. Так бывает с большей частью солдат, впервые попавших на передовую. Над этим нельзя смеяться. Грешно.
Когда у танкистов кончились боеприпасы, они покинули машины.
– Все. Амба! Отходим! – гаркнул Болдин. – Отходим к чертовой матери!
Когда они были уже у леса, позади загремели взрывы. Подошедшие на помощь немецкие танки расстреливали неподвижные советские машины. На холме осталось десять человек и три непобежденных БТ‑7.
А под горой дымилось двенадцать остовов, бывших некогда грозной вражеской техникой.

17

По лесу двигались цепочкой. Смертельно усталые люди уходили за деревья, чтобы оказаться как можно дальше от поля боя. Те, кто мог, волокли раненых. Лопухин, как и остальные, нес на плечах носилки, стараясь ступать осторожно, на носок, чтобы не трясти человека с забинтованной головой. Не получалось. Тот непрерывно стонал, мучился.
– Держись, держись… – шептал Иван, смаргивая пот, который заливал ему глаза. – Держись…
Даже Колобков, которого самого отчаянно лихорадило, подставил плечо совсем молодому парню, у которого была прострелена лодыжка.
– Не бросай меня, не бросай… – бормотал паренек. – Не бросай. Я живой. Я стрелять могу. Не бросай.
Как молитву, как заклинание, как последнюю надежду… «Не бросай. Я стрелять могу…»
И Колобков не бросал. Может быть, еще и потому, что нутряным чутьем понимал: этот раненый – и его последнее спасение. До тех пор, пока он, младший политрук, волочит на себе этого совсем зеленого сопляка, болезнь будет держаться стороной. Не набросится. Не начнет выедать его, Диму Колобкова, изнутри.
А значит, надо переставлять ноги. Надо идти вперед.
Краткий привал сделали только один раз, в самом начале пути, когда Лопухин, не в силах терпеть, попросил Болдина:
– Мне б… Товарищ генерал… Я в первый раз на передовой оказался. И так… – Он чувствовал, что жутко краснеет. – Отойти б мне… Сменить… Вот.
– В штаны наделал? – спокойно поинтересовался генерал.
Иван кивнул.
– Вон там ручей, – Болдин махнул рукой. – Пять минут тебе на застираться. И не тушуйся. Я и не такое видал.
Через пять минут они двинулись дальше.
И шли, шли…
Раненых держали в центре. Первыми двигалась небольшая группа пограничников, людей, привыкших к лесу. Замыкали колонну хмурые танкисты, которые без своих железных машин чувствовали себя чуть ли не голыми.
Лес в Белоруссии – это не обычная роща или дубрава. Лес в Белоруссии – это чаща. Настоящая, глухая. С толстыми, невероятно высокими деревьями, которые корнями впиваются в землю так, что начинает казаться – не земля держит этих гигантов, а наоборот, огромные могучие стволы сами удерживают землю. А не будет их, сорвется она с катушек, обрушится небо на землю, и не станет ничего. Лес в Белоруссии – это не просто лес. Это нечто особое. Мистическое. Таких мест на Земле уже и не осталось почти. Только Белоруссия и Сибирь. Да Амазонка еще…
Перебираясь через буреломы, обходя глубокие овраги, поросшие молодняком, небольшой отряд уходил все глубже и глубже. Туда, где обычные законы уже не действуют. Где все по‑особому. И время течет не так, как в степи или в поле.
Иногда людям начинало казаться, что нет уже никакой войны, что вообще на свете нет ничего. Только лес. Только неумолкаемый разговор деревьев с ветром, земли с небом. Шелест листьев.
Болдин махнул рукой.
– Сто‑о‑ой! – разнеслось вокруг.
Носилки осторожно опустили на землю. Кто‑то сел. Кто‑то рухнул как подкошенный.
– Готовимся к ночевке, – сказал генерал. – Солнце вот‑вот сядет. Дальше идти нельзя.
Тяжело дыша, Лопухин подсел к своему раненому.
– Слышь, браток, сейчас отдохнем. – И только сейчас понял, что тот давно уже не стонет. – Эй… Браток…
Стоявший рядом боец снял пилотку.
– Отмучился, бедолага.
Рыть могилу в лесу не просто. Земля легкая как пух, не утоптанная, но густо переплетенная корнями, большими и маленькими. Их приходится перерубать, выдергивать, чтобы отвоевать у живого место для мертвого. Когда работа была окончена, Лопухин устало опустился около могилы и только сейчас заметил, что рядом выросли еще три таких холмика. Солдатик, помогавший Ивану нести носилки, оперся щекой на рукоять лопатки и, кажется, сразу заснул. Люди засыпали там, где смогли присесть или лечь.
– Офицеры, – позвал Болдин. – Ко мне…
Несколько человек поднялись и, шатаясь, побрели на его голос. Лес медленно погружался во тьму.
– Политруков прошу тоже подойти…
Лопухин с усилием поднялся.
Когда он доковылял на непослушных ногах до генерала, совещание уже шло.
– Мои могут еще идти. Но с остальными дела плохие, – голос у капитана‑пограничника был тяжелый, низкий, наполненный порохом и сталью. – У многих ноги стерты в кровь. Портянки мотать не умеют. Ремни подогнаны плохо. Плечи стерты. Идти еще туда‑сюда, но воевать… – Он покачал головой.
– Согласен, – кивнул Болдин. – Майор, что скажете?
– Все верно подмечено. У танков задор был. Потом отпустило. Сил совсем мало осталось. Люди засыпают кто где, еще б чуть‑чуть, на ходу бы засыпали. Раненых много. Погода жаркая, а перевязаны кто как. Часто бинтовали сгоряча, лишь бы кровь остановить. Точно будут заражения. А человека в лихорадке носить… уж проще сразу в землю закапывать. Разве что… – Он исподлобья посмотрел на генерала. – Оставить их…
– Никого бросать не будем. Это не обсуждается, – ответил Болдин.
– Тогда нам нужен врач. И медикаменты. И еда. И идти никуда нельзя, как минимум, несколько дней.
Генерал прочистил горло, как зарычал.
– Сибиряки есть?
– Что? – не понял пограничник.
– Сибиряки. Кто из лесов….
– У меня есть, – поднял голову старший лейтенант с рукой на перевязи. – Из эвенков, что ли. В общем… такой… – Он на мгновение замолчал, а потом отчеканил: – Коренной народ Сибири.
– Очень хорошо. Поставьте ему задачу, пусть охотится. Несколько дней останемся на этом месте. Может быть, сместимся куда‑нибудь, но не сильно. Сибиряк ваш пусть берет винтовку и шурует в лес. Патронов ему дайте. Все, что понадобится. Пограничников попрошу приготовиться. И очень хорошо отдохнуть сегодня ночью. Завтра будет вам дело. Остальным офицерам собрать людей. Развести костры. Не много. В ямах. Только из сухого дерева. Организовать дежурства. И отдыхать. Не позволяйте солдатам спать где попало. Только около костров, не вповалку, а строго. Чтобы проходы имелись, чтобы оружие и обмундирование были сложены как полагается. Сапоги снять, портянки сушить. Дисциплина чтоб была на уровне. Солдат без дисциплины – не боец. Приступайте! А вы, Иван Николаевич, останьтесь.

18

– Ну что, Иван Николаевич, – Болдин отошел в сторону, – полагаете, долго мы будем немца морочить?
– Ну, наверное, пока фронт не выровняется, – как ему показалось, логично ответил Лопухин. – Я думаю, что это временно…
– Думаете?
Вокруг них раздавались приглушенные голоса. Офицеры будили успевших заснуть. Кто‑то собирал сушняк, кто‑то рыл ямы для костров.
– Уверен.
– Ну и хорошо. Эту уверенность донесите до остальных бойцов. Только не давайте людям лишних иллюзий. Чтобы наша армия могла противостоять агрессору, ей важен каждый солдат. Усилия всех до единого должны слиться в кулак, чтобы бить и бить по врагу. Иначе гибель наших людей – бессмысленна. Поняли?
– Да.
– И знаете, не нужно официальных собраний. Просто беседуйте с людьми. Разговаривайте. Спорьте. Так оно надежней. Сейчас такой этап, понимаете, трудный. Мы в самом начале, и такая неудача… Это может сломать любого.
– Понимаю.
– Расскажите им о том, что планирует штаб. О том, что мы будем идти на прорыв, соединяться с основными частями. Чтобы как можно скорее освободить нашу землю от оккупантов.
Лопухин кивнул.
– А еще меня интересует, – Болдин сел под высокой елью, прислонился спиной к стволу, – как вы оцениваете увиденное вами?
– Где?
– Там, по дороге на Слоним. Кроме разбитых машин было ведь что‑то еще? Убитые. Вы сказали, что живых практически не осталось?
– Так точно. Очень много убитых. Даже раненых не пощадили, просто выкинули из грузовика и убили.
– Расстреляли? Или штыковые удары?
– Я… – Лопухин помедлил с ответом. – Я не разглядел.
– Понимаю. Но тем не менее жаль, что не разглядели. Характер ранения может многое рассказать… Да. Вы говорили, что было что‑то необычное?
– Да ночью дело было. Дождь. Гроза.
– Гроза?
– Да.
– Странно. Не припомню…
– Да, и очень сильная гроза. Дождь лил как из ведра. Холодный такой! Мы в воронке прятались, так нас залило… Вымокли…
– А почему не в машине? Стояли же разбитые грузовики?
– Даже не знаю, – Лопухин задумался. – Мы собирались костерок запалить. А потом гроза, ночь… Не видно ни черта…
– Хорошо. Что было дальше?
– Ночью нам показалось, что рядом кто‑то ходит. Вообще вся эта история дурная и ерундой какой‑то отдает.
– А вы рассказывайте как есть, мы потом обсудим и решим, привиделось или…
– В общем, я видел голого человека. Грязного. Будто в земле вывалялся. Испугались. Кончилось тем, что он к нам в воронку рухнул. Мы убежали. Стыдно сказать, стреляли незнамо куда. В общем, остаток ночи на горке провели. Потом, как светло стало, спустились вниз. Следов множество. Будто полк топтался. Да, и босые все!
– Что еще?
– Могила большая. Наполовину водой залитая. И трупы. Вроде как голые… В общем, сбежали мы оттуда, товарищ генерал. Страшно стало. Дурость?
Болдин покачал головой.
– Вполне понятная реакция. На войне многое невозможно объяснить здравым смыслом. И иногда начинает казаться, что все, что вы знаете о мире, рушится…
– Да, – неожиданно вскинулся Иван. – Мне рассказывали…
Болдин снова кивнул.
– Всякое бывает. Есть место на войне и чудесам, и мистификациям. Надо просто уметь отличать одно от другого. Иногда бывает не грех и сбежать… Вдруг вы столкнулись с новым оружием врага. Погибнете, и никто не узнает.
– Ну, это не наш случай, – Лопухин нашел в себе силы засмеяться.
– Откуда вам знать?
Этот вопрос поставил Ивана в тупик.
– Вы хотите сказать?..
– Нет‑нет… – Болдин замахал руками. – Что вы? Ни в коем случае… Вы же не уверены в том, что видели.
– Не уверен, – Лопухин развел руками.
– Вот видите. Давайте пока будем считать, что увиденное вами не доказано. А потому рассказывать об этом кому‑либо не желательно. Вы ведь материалист?
– Да. Конечно.
– И прекрасно. Отдыхайте сейчас, Иван Николаевич. А завтра будет видно.
Иван встал.
– Разрешите обратиться, товарищ генерал?
Болдин тоже поднялся.
– Разрешаю.
– Хочу пойти завтра в разведку.
– А вы имеете определенные навыки?
– Нет. Но зато, если мы выйдем на деревню, я хорошо нахожу контакт с людьми. Я журналист. Мне положено.
– Я подумаю…

19

Они лежали в кустах уже третий час. Укрывшись ветками и вжавшись в землю.
Внешне деревня ничем не отличалась от других. Все те же дома, заборы, колодцы. Сухая, пыльная дорога с поросшей репейниками обочиной. Только нет вездесущих кур да собаки молчат. И ни одного человека.
– Эх, тертая морковка. – Коля Парховщиков, один из тех пограничников, которые ушли в разведку, получил жесткий втык от начальства на предмет матерщины. – Мамкина норка. Не по‑людски, все не по‑людски. Что‑то эта свистобратия по избам попряталась.
Рядом вздохнул капитан.
– Коля… Была б на то моя воля, я бы тебе рот совсем зашил. Суровыми нитками…
– А я чего? Я ничего, обещал не выражаться. Слово держу. Как же иначе чувства выражать?
– Чувства… Твою дивизию…
– Вот видите, товарищ капитан.
Они замолчали.
Наконец не выдержал Лопухин:
– Я пойду?
– Куда? – Капитан недовольно покосился в его сторону. Мало того, что ему навязали в разведку политработника, да еще военкора, личность сугубо штатскую и к суровой службе не приученную, так теперь эта личность еще и проявляет инициативу.
Иван всю дорогу ловил на себе косые взгляды, хотя и старался идти тихо. Но сучки, как назло, попадали под ногу, хрустели звонко, листья шуршали, а земля так и норовила вывернуться из‑под ноги. Демаскировка.
– В деревню.
– А если немцы?
– А я одежду скину… И так… Пройдусь, будто бы совсем местный.
Коля Парховщиков хмыкнул и приготовился уже ляпнуть что‑то особо заковыристое, но побоялся грозного командира.
– Попробуй, – хмуро ответил капитан. – Скидай все. И сапоги. Портки оставь… Скажешь, если что, купался.
– Где?
– На речке, где… Есть тут какая‑нибудь речка. Вона, ручей переходили. Там и купался. Жарко. Под дурачка коси. Кланяйся, если чего. Понял?
– Да. Понял. Дурачка ломать и купался…
– Ничего ты не понял, – капитан сморщился. – Ну да черт с ним. Главное, запомни: как свистнет, сразу падай. Где услышишь, там и падай. Усек?
– Так точно… Ну что, иду? А то комары зажрут совсем…
– Давай… – Капитан махнул Парховщикову: – Пойдешь следом, кустами. Как уж поползешь! Понял?
– Да понял, я, понял, лисья шкурка…
Как матершинник Коля растворился в зелени, Иван уже не видел. Потому что шагнул в пыль деревенской дороги…
И тишина укутала его с головой. Если в лесу были слышны птицы, шум ветра, то, как только Лопухин оказался в деревне, все звуки словно отрезало. Даже собственных шагов не слыхать. На всякий случай Иван потер уши, кашлянул. Нет, со слухом все в порядке. Просто… тишина.
Лопухин заставил себя распрямить плечи и сделать несколько шагов вперед. Ему казалось, что он двигается легко, как человек, ни о чем не подозревающий. Однако капитан, наблюдавший за этой сценой, только зло шикнул сквозь зубы: «Городской раздолбай!»
Идти по деревне было страшно.
Дико, до одури, до дрожи страшно. Но иначе, чем тогда, когда на высотку перли немецкие танки. Сейчас дрожала каждая жилка, каждый мускул, казалось, был напряжен, улыбка приклеилась к лицу уродливой гримасой. Это чувство не было страхом смерти, но чем‑то другим, особенным, более всего похожим на азарт.
Все цело. Окна не разбиты. Заборы не повалены. Только в одном месте разбит горшок… Черепки раскиданы вокруг.
Но будки пусты. Окна закрыты. Тишина. И неотступное, давящее ощущение, что в спину смотрят внимательные злые глаза.
Несколько раз Иван даже оборачивался.
Наконец, не пройдя и середины пути, он понял, что больше не может вот так топать, делая вид, что ничего не происходит. Иван остановился. Дома, окружавшие его, были ничем не лучше и не хуже других.
Осторожно, словно боясь нарушить эту невероятную тишину, боясь разбудить кого‑то, Лопухин толкнул ближайшую калитку. Вошел во двор… Черные окна без занавесок пялились на него, словно заглядывая в душу. Иван осторожно обошел пустую собачью конуру, будто опасаясь, что там, внутри, все еще сидит огромный страшный зверь.
Почему‑то сейчас каждая деталь казалось значимой. Таинственной. Топор‑колун, вбитый в огромное бревно. Веревка, болтающаяся на заборе. Ржавый гвоздь, торчащий из стены. Все было наполнено злобой, жестокостью. Неодушевленные предметы будто ожили.
Иван долго не решался взяться за ручку, чтобы открыть дверь.
– Что за наваждение… – Лопухин потряс головой.
Петли пронзительно взвизгнули. Дом раззявил черную пасть…
Пусто.
Никого. И только опрокинутое ведро лежит поперек прохода.
Иван, превозмогая себя, шагнул внутрь. Прошел в комнату. Печка. Остановившиеся часы на стене.
Образцовый порядок. Такого не бывает в домах, где живут люди.
Иван прошелся по комнате. Толкнул дверь в спальню и замер.
Посреди комнаты стояла кровать. Вид разорванных, залитых кровью простыней резко ударил по глазам. Посреди порядка и тишины эта жуткая кровать кричала, орала на все голоса.
Лопухина будто отшвырнуло назад, он запнулся о скамью, упал, не чувствуя боли, ударился о дверь и вывалился на улицу.
Он выскочил на дорогу, завертелся, не понимая, куда нужно идти и откуда он пришел. Наконец, как ему показалось, сориентировавшись, он кинулся к лесу.
Иван вломился в кусты, как медведь в чащу, и в тот же миг что‑то твердое и жесткое врезалось ему под дых.
– Кха… – Лопухин согнулся, ловя ртом остатки воздуха. Крепкая ладонь зажала ему рот. Над Иваном нависла злая физиономия капитана.
– Ты что?! Одурел?!
Но Лопухин только дергался, пытаясь освободиться из цепкой хватки пограничника.
Капитан в сердцах плюнул.
– Я только… – прохрипел Иван. – Только… в один дом… А там… Там все чисто.
– Ну и чего?
– А кровать… кровать вся… вся в крови… И разодрана вся… И никого. Ни собак, ни кошек. Ничего… – Он перевернулся на четвереньки и принялся тяжело кашлять.
– Тише ты… – Капитан утер лоб. – Чертова канитель. Ладно! Выходим. Мартынов и Лобачевский по центру, остальные огородами. В темпе. Понятно? Вопросы?
Вопросов не было.
– Парховщиков, по домам, вихрем! А ты, военкор, с ним пойдешь. Одевайся… боец.

20

В деревню вошли осторожно. По центру улицы двигались капитан и еще два красноармейца. По сторонам, перемахивая через заборы и топча огороды, шустрили остальные бойцы. Зазвенели стекла. Где‑то загрохотала отодвигаемая мебель.
Парховщиков с красным лицом выскочил из дома.
– Что там? – спросил капитан.
– Пусто! Вообще никого‑ничего, только по полу яйца раскиданы.
– Какие такие яйца?
– Дык куриные, товарищ капитан. – Парховщиков только руками развел. – Едрена Катерина. И все целые. Ни одного битого.
– Дальше, дальше… Куда они все делись, черти?!
Везде что‑то было не так. Где‑то разорванная кровать, залитая кровью. Где‑то целые яйца, раскиданные по полу, где‑то в печку засунута вся утварь, кастрюли, чугунки и даже кружки. На фоне порядка это выглядело жутко, пугающе. Будто резвился какой‑то псих…
– Нашел!
От этого крика вздрогнул не только Лопухин. Даже капитан остановился посреди дороги, нервно поправив фуражку.
– Где?
– Там… – Солдатик, прибежавший с дальнего конца деревни, был бледен как мел. По лицу катились крупные капли пота. – Там… все. Всех… Сарай… У реки.
Капитан вздохнул.

В сарай Иван не зашел. Сил не хватило. Он слышал только, как гудят мухи. И как блюет за дверью Парховщиков, залетевший внутрь первым.
И запах. Жуткий, ни с чем не сравнимый запах крови. Большой крови, разлитой по полу, впитавшейся в бревна стен, вытекающей наружу тягучей, густой рекой…
Когда в дверях сарая показался капитан, его лицо больше всего напоминало восковую маску. Неживое. Тусклое. Белое.
– Возвращаемся… Продуктов наберите… – Голос его прозвучал хрипло.
Но почему‑то сразу запели птицы. Ветер зашумел в кронах деревьев.
– И запалите сарай к чертовой матери.
Когда они уходили в лес, в небо медленно поднимался густой, черный, будто бы жирный дым.

21

Разведка, вернувшись в лагерь, обнаружила пополнение.
Еще человек пятнадцать красноармейцев вышли к лагерю утром. Из разговора выяснилось, что это часть гарнизона многострадального Слонима, которая удерживала мосты через Щару. По их словам, на переправу был сброшен десант. При этих словах Болдин брезгливо сморщился, но сержант, который вел группу, клятвенно уверял, что сам видел парашюты.
– Так чего ждали‑то? Стрелять надо было, пока немец в воздухе.
– Мы стреляли… – уныло пожал плечами сержант.
– И чего? Плохо стреляли?
– Плохо… Нас с воздуха так придавили… Пулеметами…
– А укрытия на что?
– Врасплох застали…
– На войне?! – Болдин выпрямился, портупейные ремни противно заскрипели. – В другой ситуации, товарищ сержант, вы были бы уже арестованы. Вместе с вашим командиром. Где он, кстати?
– В плену…
– Где?! – По лицу генерала пробежала судорога.
– Контузило его. – Сержант вытянулся в струнку, но командира не сдавал. – Контузило!
Болдин помолчал, а потом буркнул под нос:
– На себе надо было выносить, если контузило… Ладно! Обустраивайтесь покамест. Кострище, место для ночлега. Шалаши. Все как положено. Раненые есть?
– Никак нет!
– И то ладно. Выделишь пару человек, за ранеными смотреть. Медикаменты?
– Нет.
– Патроны хоть имеются?
– То, что в обоймах и по сумкам… – Сержант опустил голову.
Болдин кашлянул и как рыкнул:
– Можете идти!
Сержант развернулся на каблуках и поспешил к своим, сбившимся в кучу, грязным и перепуганным… бойцам.
– Хорошо немец работает. – Генерал посмотрел на пограничников остановившимся взглядом. – Мосты берет в первую очередь. Колонны бомбит. По отдельным группам не разменивается. Конечно, чего они ему без припасов, горючки и патронов сделают? – Он постоянно крутил в пальцах пуговицу кителя, словно это незамысловатое действие помогало ему думать. – А ведь нас тут много таких… По лесам да по болотам. Просто так нас не оставят. Тоже понятно. Но пока примутся эти дебри вычесывать, время пройдет. Как вы полагаете, товарищ политрук?
Лопухин вздрогнул. Все это время у него в ушах гудели сытые зеленые мухи и запах… Этот тошнотворный запах…
Иван потряс головой.
– Простите, товарищ генерал, в голове каша.
– Каша – это плохо. – Болдин покачал головой. – Каша – это плохо. Ну, давайте, докладывайте, капитан.
Пограничник вышел вперед.
– Население ближайшей к нам деревни полностью уничтожено. Женщины, старики, дети. Даже собаки и кошки. Скотина и птица исчезли. Следов тяжелой техники на дорогах нет. Работала относительно небольшая, мобильная группа пехоты.
– Почему небольшая? – Лицо Болдина напряглось.
– Не натоптано. Это раз. А еще… нет значительных разрушений. Вообще разрушений нет. Все прибрано. Чистенько. Ни окон выбитых, ни дверей… Будто в гости пришли. Но везде какая‑нибудь дурость.
– Не понял.
– Ну, странность какая‑то. Вроде как все белье в доме сложено в подпол. Или вся утварь в печке. Или все чисто, а простыни в крови. И больше следов крови нет нигде, хотя кровать выглядит так… будто на ней свинью прирезали.
– Что с жителями?
– Все согнаны в один сарай… – Капитан запнулся. – И уничтожены. Разорваны.
– Как?.. – Болдин не понял.
– Ну, в клочья. Руки‑ноги, кишки… И собаки там же. И кошки. И дети…
Лопухин почувствовал, как у него обильно пошла слюна и как тугой мерзкий комок подкатил к горлу. Иван задышал чаще и глубже, стараясь унять тошноту.
– Какие‑нибудь надписи?
– Виноват, не понял, – теперь растерялся капитан.
– Ну, надписи на сарае? Или бумаги приколотые? Листовки? Просто… кровью, например?
– Не заметил… Не было.
– Не заметил или не было?
– Снаружи ничего, – подал голос Лопухин. – Я долго смотрел.
– А внутри не разобрать. Все залито, – добавил капитан. И успевшая отпустить Ивана тошнота снова поднялась к горлу.
– Понятно. Какие были ваши действия?
– Сожгли сарай. Хоронить там… нечего было. Какую смогли еду найти, ту собрали. Принесли вот…
– Хорошо. Сдайте дежурному по кухне. И отдыхайте. Завтра поутру снимаемся с лагеря. Пойдете впереди.
– Есть…
Вернувшись к Колобкову, Иван обнаружил, что тому стало еще хуже. Коля лежал, свернувшись калачиком у потухшего костра, мокрый от пота. Младшего политрука била крупная дрожь.
Иван сел рядом, не зная, как помочь другу. Смутно припоминалось, что когда‑то, давным‑давно, еще в детстве, мама отпаивала заболевшего Ивана не то малиновым чаем, не то отваром из каких‑то трав. Да где та малина? А в травах Лопухин не разбирался. Впрочем, на дне вещмешка лежала в непромокаемом пакетике пачка грузинского чая.
– Хоть просто чайку сделать… – Иван укрыл Колобкова своей гимнастеркой, больше ничего под рукой не было. – Бабка одна говорила, что чаем все лечится… Лишь бы покрепче.
Лопухин собрал сушняк, сложил небольшой костерок и на двух камнях разместил котелок с водой.
– Сейчас все будет. Сейчас… – успокаивал Иван Колобкова. – Попьем чайку, и полегчает.
– Горячка, – сказал кто‑то за спиной.
Иван вздрогнул. Обернулся.
Позади сидел на корточках тунгус. Смуглый, чуть раскосый, с внимательным взглядом черных глаз.
– Надо лечить. Помрет.
– Ты ведь из отряда… – Иван попытался вспомнить имя раненого лейтенанта, но не смог. – Ну… На охоту ходил. Эвенк?
– Тунгус. Юра. – Он протянул руку. – Только я не настоящий тунгус. Все спрашивают, из тайги? А я не из тайги. Я из Москвы. Приехал учиться.
– Куда?
– На артиста. Не поступил. После войны поступлю.
Он говорил с акцентом, короткими репликами – будто складывая незнакомые слова во фразы, взвешивал каждое, правильно ли встало. И только тогда выговаривал, с осторожностью, внимательно.
– Травы нужны. Помрет.
– Да где ж их взять?
– Там. – Тунгус Юра махнул рукой в сторону густого бурелома.
– Ты знаешь, какие?
– Знаю.
– Так помоги, скажи какие, я соберу! – Иван вскочил.
– Сиди. Я принесу. Так сказать не смогу.
Он встал и исчез за деревьями. Бесшумно, точно так же, как и появился.
Через некоторое время он приволок охапку каких‑то травок, веточек и, кажется, коры. Молча подсел к костру. Дождался, когда вода закипела, и начал подкладывать травки в котелок, по одной, в какой‑то особой, одному ему ведомой последовательности. Что‑то шептал, бормотал на неизвестном языке, а Лопухин сидел, не зная, куда себя деть, чувствуя свою полную бесполезность.
Наконец тунгус снял котелок с огня и поставил его в специально вырытую ямку.
– Остынет. Давай пить. Но следи… Одного нельзя оставлять. Помрет.
– Спасибо! Чаю хочешь? У меня есть…
Но Юра только головой покачал.
– Не оставляй его сейчас. Следи. Его забирать будет. Шибко. Смотри в оба.

22

«Забирать» Колобкова начало через час. Дыхание сделалось частым, гимнастерка пропиталась потом, хоть отжимай. В сознание Дима не приходил. Только метался из стороны в сторону.
Лопухин удерживал друга, чтобы тот не скатился в костер. Шептал что‑то успокаивающее, скорее для себя, нежели для Колобкова. И поил, поил его отваром. Сколько надо влить в больного, Юра не сообщил, а оставить Димку и пойти искать тунгуса‑москвича Иван не решился. Колобкова била крупная дрожь, изредка из‑под закрытых век жутко показывались белки закатившихся глаз. Температура скакала, Дима становился то горячим, как печь, то холодным, будто мертвец. Иван уже успел пожалеть, что согласился на это народное лечение. Черт его знает, что там этот неполучившийся артист накидал в котелок. Может, в травах ошибся, а может, он вообще в этом деле не смыслит… Поди спроси. Где его искать, того тунгуса? Может, по лесу рыщет, зверей каких ловит, а может, уже дернул к чертовой матери да в плен сдался. Кто ж их разберет? Народ необразованный, хоть и в институт поступал…
Колобков свернулся в комок и заскрипел зубами.
– Тихо, тихо… – Иван подложил ему под голову свернутую гимнастерку. Укрывать Димку было бессмысленно, тот крутился так, что сбрасывал с себя все. – Все будет хорошо… А если не будет, я этого травника найду и заставлю мухоморы жрать, пока не подохнет. Все будет хорошо… Ты потерпи…
Димка словно услышал, застонал жалобно, перевернулся на спину и внятно произнес:
– Уберите когти.
– Чего?
Но Колобков только дрожал и дрыгал ногами.
– Мается, – сочувственно сказал боец, подошедший к костерку. – Мается…
– Ничего. – Иван придержал руки Колобкова. – Пройдет…
Красноармеец подсел рядом.
– Что известно? Начальство‑то что думает? Долго тут будем, по лесам‑то, прятаться?
– Наша задача остается неизменной, – Иван собрал перепутанные мысли вместе и попытался вспомнить, что там говорил генерал. – Мы должны гнать фашистских оккупантов, уничтожать их, чтобы освободить нашу Родину. Линия фронта выровняется! Я уверен в этом. И генерал мне вчера то же самое говорил. И тогда наша армия перейдет в наступление.
– Да это все понятно… – протянул красноармеец, как показалось Ивану, слегка разочарованно. – Вот только нам‑то чего делать?
– Будем прорываться. Сейчас противник впереди нас. Мы ударим ему в спину…
– А чем ударим? – поинтересовался боец с легкой ехидцей. – Тут у каждого патронов раз‑два и обчелся…
– Нет патронов, в штыковую пойдем… Прорвемся к нашим! – ответил Иван с неведомо откуда взявшейся уверенностью.
– В штыковую… – протянул красноармеец и вздохнул. – Можно, конечно, и так. Ты как к нам попал‑то?
– Да так… Вот заплутали, с товарищем, – Лопухин кивнул на Колобкова. – Шли на Слоним, а вышли…
– К черту в зубы, – засмеялся боец. – А мы вот от Гродно пехом топаем. Мы в лоб, а они по нам с воздуха. Мы в лоб, а по нам с воздуха. И ни вправо, ни влево. Так и бросались, пока патроны были. А потом ясно стало, что делать нечего. Мы и дернули. Пограничники слыхал чего рассказывали?
– Нет.
– О! Это ты ничего не знаешь… Немцы по ним из орудий ка‑а‑ак дадут! И минометами! И с воздуха! Ты под бомбежку попадал?
– Ну, так… Было чуток…
– А они не чуток, они по полной получили. Запрашивают, мол, что делать?! Нас обстреливают! А им в ответ знаешь чего?
– Нет…
– Не поддавайтесь на провокации. Немцы их из пушек ломают. А им все одно, не поддавайтесь, мол, на провокации. У вас ложные сведения. Ну, когда немец попер в лоб, стало не до разговоров. Так застава и полегла, считай, вся… Вот ты, политрук, скажи… А как оно так вышло?
Нехороший это был разговор. И слова как слова, но за ними… будто ядовитая гадина притаилась.
– А еще, – продолжал боец, – немцы‑то все с автоматами, с автоматами, а у нашего брата и винтовок‑то… На трех человек одна! Как это так вышло, а? И где самолеты наши? Вроде как готовились с немцами воевать… Готовились‑готовились, а в лужу сели! Пожрут нас теперь немцы‑то, как есть пожрут! Ты танки их видел? А я вот видел… Как дали по нам, так только щепки полетели. А еще я слышал, что у них в плену тушенку дают. Вон, видал?..
И он показал Ивану скомканную бумажку. Черно‑белый рисунок и надпись: «Штык в землю…»
– Откуда у тебя?.. – осторожно спросил Иван.
– С самолета бросили. Вместо бомбы. Так ко мне и залетела… А могли бы и гранатой швырнуть. Так‑то.
– А ты в каких частях воевал?
– Да вот… – Ивану показалось, что боец слегка смутился. – Кухня там…
– А про винтовки откуда знаешь?
– Что про винтовки?
– Ну, что на трех человек одна?
Красноармеец кашлянул. Поправил пилотку.
– Говорят…
– Кто говорит? – Лопухин почувствовал, как напряглись скулы.
– Пойду я, – улыбнулся боец. – Ты товарища береги…
– Стой!
Но мужичок уже ушел.
Иван вскочил было, удержать, остановить… Но у Колобкова начались конвульсии.
– Сука, – цедил сквозь зубы Иван. – Гнида тыловая… Листовку он сохранил… Паскуда…
Димка, вроде бы затихший, принялся метаться около костра с новой силой, и Лопухин, чтобы удержать друга, наваливался на него едва ли не всем телом.
– Ну, ничего, ничего… Я тебя запомнил, зараза… Запомнил…
Колобкову стало легче к вечеру. Он открыл глаза и даже смог сесть.
Все тот же Юра‑тунгус принес убитого олененка. Организованная на скорую руку кухня спешно варила суп и жарила мясо.
А к ночи вернулась разведка и доложила, что в окрестностях была замечена группа немцев, прочесывающая лес.

23

– Товарищи бойцы! – Голос у Болдина был с хрипотцой, простуженный. Говорил генерал негромко, но в притихшем лесу каждое его слово разносилось далеко. – Мы с вами находимся в непростой ситуации, когда от каждого человека требуется вся сила, все мужество, чтобы жить и сражаться.
Раненых было решено оставить под присмотром нескольких, немного знакомых с медициной красноармейцев. Остальной отряд уходил на боевую операцию.
– Мы должны вырваться из окружения! Этого требует от нас долг перед Родиной, перед Отечеством! Там, по ту сторону фронта, наши братья по оружию…
Прятаться в белорусских лесах было можно. Но долго ли? Без боеприпасов, без еды… Совершать набеги на окрестные деревни, по которым уже прокатились немцы? Появление в этих лесах карательных отрядов – вопрос времени…
– У нас есть только один путь. Одна цель. Бить фашистскую гадину на каждом шагу. Бить без пощады! Как это делали…
Главной проблемой было отсутствие патронов и оружия. Часть винтовок бойцы таскали с собой только из‑за привычки к установленному порядку. Стрелять из них было невозможно. Один красноармеец держал при себе искореженную осколком «боевую подругу». Не выпускал ее из рук ни на минуту, даже спал с ней. Всем и каждому он рассказывал, как винтовка спасла ему жизнь…
– Каждый должен понимать, что советский народ вступил в тяжелую и кровопролитную войну, где нет места слабостям. Нет места панике, страху. Но каждый шаг советского солдата – это шаг истории. О нас будут помнить так, как помнят героев войны 1812 года, как помнят…
Вторая проблема заключалась в отсутствии медикаментов. Каждое ранение несло в себе реальную опасность. Не было медиков, и только Юра‑тунгус своими отварами и какими‑то травами вытаскивал людей. Однако он все чаще разводил руками: «Нужны лекарства».
И главное, чего боялся генерал Болдин, было моральное состояние отряда.
Усталые, измотанные и испуганные люди сейчас были очень близки к тому, чтобы поддаться панике, бежать, сдаваться в плен, что угодно, лишь бы не воевать, лишь бы вырваться из этого страшного ожидания, уйти как можно дальше… Хорошо быть смелым, когда враг впереди, когда за спиной тыл, обозы, когда все ясно и понятно… Но в окружении, когда враг может оказаться где угодно, когда нет никакой связи, когда твои товарищи умирают, а ты ничем не можешь им помочь… А что делается дома, в родных городах?.. То тут, то там, всплывали разговорчики о плене. О листовках, сбрасываемых с воздуха. О том, что воевать надо было не так…
Болдин понимал: еще немного, и он утратит контроль над солдатами. Еще чуть‑чуть, и они из бойцов Красной Армии превратятся в банду мародеров или трусливо сдадутся ближайшему немецкому разъезду…
– Солдат должен воевать, – сказал Болдин Лопухину, когда тот пришел к нему с рассказом о красноармейце, который показывал ему фашистскую листовку. – Что отличает солдата от бандита? Устав? Я, знаете ли, видал таких ýрок, у которых все по полочкам разложено, все расписано и вся жизнь в банде идет по графику. Дисциплина? Так ведь тоже от главаря зависит. Солдат отличается от бандита тем, что солдат сражается за Родину, а бандит грабит для себя. Но если воин перестанет сражаться… Он очень быстро начнет превращаться в грабителя. В довольно дурного грабителя, потому что воровать не обучен, так же, как вор не обучен воевать.
Поутру Болдин собрал всех и, взобравшись на толстую корягу, чтобы его слова были слышны, говорил. Странная это была речь. Полная обыкновенных штампованных фраз и вместе с тем близкая и понятная каждому…
– Запомните! Мы не бросим никого! Ни единого солдата! В лагере остаются только тяжело раненные, за которыми мы вернемся, когда сможем найти медикаменты или врачей! Сейчас наша задача проста. Мы должны жить и сражаться! Нести урон врагу, но не в самоубийственных атаках. Нет! Мы должны воевать, как делали это наши предки. Как воевали они с французами в тысяча восемьсот двенадцатом году…
Иван, стоя чуть в стороне, рассматривал лица солдат. Что слышит каждый в этих, на первый взгляд одинаковых для всех, словах?
«Дерьмовый из меня политрук, – неожиданно подумал Лопухин. – Хотя и журналист… А все‑таки…»

24

Немцы расположились на краю большой поляны, вдоль дороги. Пяток мотоциклов, одна бронемашина и грузовик.
– А на кой черт им грузовик? – прошептал Колобков. Он был еще бледен и слаб, но утром сам поднялся в строй.
Иван кивнул в сторону. Там, чуть поодаль, сидели на корточках какие‑то люди. Без сапог, в одних обмотках, в рваной одежде.
– Кто там? Не вижу… – Колобков прищурился.
– Пленные, – ответил Лопухин.
Дымился костерок. Какой‑то фриц ковырялся около закопченного котелка, остальные отдыхали. Часовые откровенно скучали. Только те, что держали под прицелом пленных, были настороже.
– И кой черт они ждут? – снова поинтересовался Колобков.
– Не знаю. Верного момента. Может, не все еще на местах…
Дима посмотрел на него непонимающе. А потом пояснил:
– Да я не про наших. Я про немцев! Явно же ждут чего‑то…
Иван пригляделся.
И верно. Пара человек торчала на дороге, то и дело всматриваясь куда‑то вдаль. У остальных вещи были сложены, немцы готовились выступить в любой момент. Но котелок, костер… С одной стороны, привал. С другой – максимальная собранность.
– Ерунда какая‑то…
Наверное, надо было предупредить Болдина. Но он не успел…
Выстрел звонко хлестнул по ушам, и обмякший пулеметчик соскользнул с брони. Ивану показалось, что весь лес закричал! Вскинулся!
По спине Ивана будто прокатилась волна, кожа покрылась мурашками! Так перед дракой у обезьян встает шерсть дыбом. А человек? Чем он хуже?
И Лопухин тоже завопил! Бессвязное! Изнутри! Настоящее!
И кинулся туда, вперед, целясь из «нагана» в того немца, который уже повел черным дулом «шмайсера» в сторону пленных… И сейчас нажмет! Уже нажимает!!!
Иван утопил курок, понимая, что стрелять на бегу – занятие глупейшее, нелепое!
«Наган» гавкнул коротко, еще раз, еще.
Пули бездарно ушли в сторону. А немец дал короткую очередь по пленным и опрокинулся на спину. Мотнулся в воздухе ремень автомата. Это Юра, тот самый тунгус‑охотник, лежа на границе леса, спокойно и беспощадно укладывал пулю за пулей по людям, как по картонным мишеням.
Мотоцикл взревел и тут же захлебнулся. Перелетела через руль горбатая фигура водителя.
И тут, как взбесившиеся часы, как механизм, отмеряющий каждым движением чью‑то смерть, загрохотал пулемет!
Коротко свистнуло мимо уха. Ивану показалось, что он ощутил даже ветер от пронесшейся пули. Упал бежавший рядом боец.
Не зная, что делать, Лопухин продолжал нестись вперед, пока пули не начали вспарывать землю у самых его ног.
Иван рухнул на землю, обхватил голову ладонями. Потом перекатился на спину, прицелился в бронемашину, в едва видимую голову стрелка. Выстрел!
Мимо.
Выстрел!
И пуля, взвизгнув, ушла в небо.
Воспользовавшийся моментом мотоциклист исчез в пыли дороги.
И кто‑то в белой рубахе бежит к броневику! Прыгает внутрь… Пулемет замолкает…
Девять убитых, восемь раненых. Пятеро освобожденных пленных. Двести с чем‑то слов и девять жизней, которых уже никогда не вернуть…
Когда Иван забрался внутрь броневика, он увидел залитую кровью белую рубаху пленного и перекошенное лицо пулеметчика. И еще бледные руки, мертвой хваткой вцепившиеся в горло немцу. Наверное, это страшно, когда тебя душит уже мертвый человек.
С мертвецом невозможно договориться, его нельзя остановить. Его нельзя даже убить.
– Приготовиться!
Иван выпрыгнул из броневика и увидел, как двое бойцов переодеваются в немецкую форму. Остальные спешно растаскивали оружие и бежали к дороге.
– Что там?
– Танки… – выдохнул какой‑то боец. – Танки…
Из грузовика выволокли два ящика с гранатами.
– В укрытие! – орал майор Верховцев. – Живее! Живее, ребята!
Поняв, что добежать до придорожной рощицы уже не успеет, Иван снова нырнул в броневик. Заметался в узком пространстве. Увидел только, как переодетые немцами красноармейцы волокут трупы фашистов на дорогу.
Сам даже не зная зачем, Иван стащил с убитого пулеметчика каску и китель, нацепил все это и выбрался к пулемету. Чужая, с мертвого тела, одежда неприятно касалась шеи.
Пулемет был большой, но вполне понятный. Каждая деталь на своем месте. Тут потянуть, тут придержать – и готово…
Иван развернулся в сторону приближающейся техники и поразился ощущению власти, которое испытывает, наверное, каждый взявший в руки тяжелую крупнокалиберную смерть.
По дороге шли два танка, четыре грузовика и легковушка.
Увидев солдат в немецкой форме, машущих руками, танки остановились. Легковая машина встала у обочины. Из первого грузовика выскочили трое и бодрой рысью побежали к «голосующим».
– Вот и все… – прошептал Иван, вылавливая в прицельную рамку легковой автомобиль. – Вот и все… Все…
Он слышал, как бьется сердце. Как кровь в висках отсчитывает секунды. Колени гадко завибрировали, слюна во рту сделалась тягучей… Еще шаг, еще!
С невероятной ясностью, будто в медленном кино, Иван увидел, как отделилась от кустов маленькая черная точка. Как блеснула на солнце металлическим брюшком, приближаясь по широкой дуге к броне танка.
Лопухин зажмурился, набрал в грудь побольше воздуха и заорал:
– А‑а‑а‑а‑а‑а!!!
Указательный палец утопил спусковой крючок!
Пулемет подпрыгнул и затрясся, как больной, выплевывая и выплевывая свинец!
В сторону полетели раскаленные гильзы!
Иван уже не видел, как летят гранаты, как в упор расстреливаются грузовики, как горят танки. Лопухин слышал только себя, свое надсадное:
– А‑а‑а‑а‑а‑а!!!
И давил на курок до тех пор, пока пулемет не заклинило к чертовой матери…
Когда механизм замолк, Иван кинулся наружу, на ходу стаскивая с себя шлем и китель. Подхватив лежавший на земле автомат, он дернул затвор и кинулся к дороге. Там, где катались в пыли сцепившиеся люди. Но не успел. Рукопашная схватка была короткой. На дороге остались лишь трупы в немецкой форме и горящая техника.

Уходили спешно. Буквально бегом, на плечах волоча трофейное оружие. Впереди тяжело топали бойцы с ящиками гранат. Следом за ними несли два целых пулемета. Сам Болдин обвешался «шмайсерами» и едва двигался. На Лопухина навесили несколько неподъемных полевых аптечек.
Тяжело было всем.
Но что‑то изменилось в людях. Что‑то особое проявилось в лицах, чувствовалось в каждом движении, в шагах.
Будто бы свободней стало дышать…

25

Весь день Болдин сидел над документами, взятыми в расстрелянной Лопухиным легковушке. Там были карты, какие‑то предписания и даже дневник немца, погибшего в этом бою. Карты генерал расстелил на траве, собрав всех офицеров.
– Диспозиция такова… – Он очертил карандашом кружок. – Мы находимся тут и, как видите, уже в тылу немецкой армии.
– Не могли они так далеко пройти! – Старший лейтенант вскинулся было, но притих. – Виноват, товарищ генерал.
– Не могли, – Болдин кивнул. – Но прошли, как видите. Не доверять этой карте у меня оснований нет. Заподозрить немцев в такой масштабной дезинформации мы, конечно, должны. Но надеяться на то, что по дорогам разъезжают офицеры с фальшивыми картами, мы не можем никак. Так что давайте примем за данность то, что немцам понадобится совсем немного времени, чтобы дойти до Минска. И если я правильно все понимаю, это будет одно из основных направлений, по которым будет развиваться наступление. Отсюда открывается Смоленск… И далее Москва.
Он посмотрел на собравшихся, словно ожидая, что те скажут что‑то. Но все молчали.
– Все это означает, что германская армия сильна. Гораздо сильнее, чем мы ожидали. Однако это совсем не означает, что она непобедима. Хочу вам напомнить, что французы в Москву даже вошли. И им это не помогло. – Он улыбнулся, внимательно вглядываясь в лица офицеров. – Так что наша с вами задача остается неизменной. Бить врага всеми доступными нам способами.
Окружавшие его люди заметно расправили плечи, будто пелена, окутавшая их в момент, когда они увидели карты вермахта, спала.
– А теперь, товарищи, – вздохнул Болдин, – о делах не таких веселых… Судя по документам, мы зашибли не такую уж и малую птичку. Это, безусловно, радует, но мы должны понимать, что реакция со стороны немцев последует однозначная. Эти леса будут прочесаны вдоль и поперек. Нас будут искать. Оставаться в лагере невозможно. Если бы не раненые, мы бы сюда даже не вернулись. Таким образом, встает вопрос: каково положение с ранеными?
– У троих легких удалось сбить горячку. Тяжелые… – Капитан Егоров покачал головой. – Тяжелые очень плохи. Даже трогать боюсь. Один так вообще в сознание не приходит. Да… Умрет он. Ясно уже.
Капитан Егоров был одним из тех, кто едва‑едва разбирался в медицине, и заведовал отрядным лазаретом. Знания свои он получил давным‑давно, в финскую, будучи ходячим раненым, в госпитале помогал санитаркам.
– И тем не менее придется нести. Сколько тяжелых?
– Семеро. Легкие сами пойдут, медленно, конечно, но все‑таки… А для тяжелых надо носилки делать.
– Делайте. Отряжайте солдат на эти работы. Очень важно, чтобы каждый понимал, что если он будет ранен, то не будет брошен и забыт. – Болдин тыльной стороной ладони потер щеки, покрытые многодневной щетиной. – В каждом лагере надо четко организовать санитарную службу. Только холеры с тифом нам не хватает. Обязательно – мыться, бриться. Воду кипятить! Корешки всякие не жрать! А то были случаи. Следить за этим будет товарищ Лопухин. И подчиняться ему, товарищи, в этой области будут все, даже я. А то зарос, как обезьяна в зоосаде. Справитесь, Иван Николаевич?
– Д‑да… – неуверенно протянул Иван. – Только…
– Что только?
– Никогда не…
– Это не сложно. Разработаете порядок. В вашу обязанность входит нахождение источников воды. Распределение гигиенических средств – если, конечно, такие будут. Станете определять места для отправления естественных, так сказать, нужд. А то гадят где попало, ступить некуда… Разработаете график и станете следить за внешним видом. Политрук вы или нет?
– Политрук… Конечно…
– Вот и займетесь как внешним видом наших бойцов, так и их моральным состоянием. А то солдат не солдат, если его блохи жрут! Мысли от этого ненужные появляются.
– Так точно.
– Еще один пункт: всем офицерам, особенно младшему составу, хотя в наших условиях разницы нет, внимательно следить за духом красноармейцев. Любые пораженческие разговоры пресекать на корню. Действовать убеждением. Приводить примеры из истории. Из гражданской войны, революции! Цитировать товарища Сталина! Постоянно напоминать солдатам о том, что они не убегают от врага, а совершают рейд внутри его позиций, в его тылу. Что там, впереди, их ждут товарищи, которым важна наша помощь. Что каждый меткий выстрел, каждая точно брошенная граната приближают нашу победу. Об этом говорить все время! На привалах, перед боями, все время. Это важно. Не бойтесь лишний раз повторить уже заученное. В этом заключается ваша отдельная война с противником. Потому что враг будет сеять панику среди наших солдат. Как помните, на передовую сбрасывались листовки. Сначала листовки, потом бомбы. И знайте: дезертиров буду расстреливать лично. Мы на фронте! Что не ясно?
– Все ясно, товарищ генерал!
– Вот и прекрасно. А сейчас готовьтесь, товарищи, собираемся и уходим. Двигаться будем на Смоленск. Спасибо картам господина, – Болдин прищурился и прочитал надпись на планшетке, – фон Лилленштайна. Так‑то!

Собирались в спешке. Костры залили и засыпали землей. Где смогли, прикрыли дерном и мхом. Шалаши разобрали и раскидали по окрестным буреломам. Тяжелых раненых погрузили на носилки, вперед привычно выдвинулись пограничники и Юра‑тунгус, пользовавшийся у зеленых петличек особым авторитетом за умение бесшумно ходить по лесу.
Иван и Колобков пристроились к раненым, помогали тащить носилки.
– Рота‑а! Ша‑а‑гом марш!
«Вот оно что, – подумал Лопухин, подлаживая шаг под соседа, чтобы парня с забинтованной головой не так мотало. – Вот оно что изменилось… Ведь сначала мы не пойми что были. Отряд. А что такое отряд? Банда? Группа людей? Пионерский отряд, строительный отряд… Так, сообщество с определенной структурой. А теперь мы – рота. Сводная. С бору по сосенке, но уже рота. Мы на войне. Теперь».
«А до этого где же были? – поинтересовался кто‑то в голове у Ивана. – Разве не на войне?»
«Нет. До этого мы бежали, спасались. А уж мы с Колобком так вообще приключений искали, стыдно сказать. Повоевать хотелось… А теперь все. Кончились игры. Теперь мы воюем. Вот оно что главное, оказывается. Этот перелом, когда необстрелянный солдатик становится настоящей боевой единицей. Каждое действие которой несет страх неприятелю… Надо обязательно об этом написать. Надо обязательно написать… Когда вернусь, опубликуют точно!»
Он завертел головой, стараясь найти Колобкова, и увидел, как тот стоит в стороне и щелкает «ФЭДом», стараясь заснять всех и каждого.
Иван заулыбался в объектив что было сил. И этот снимок потом долго еще висел, постепенно желтея, на стене его спальни. Сначала там, потом около часов, затем около плаката с Брюсом Ли, о котором Иван Лопухин, прадед, не имел ни малейшего понятия тогда, в сорок первом. И когда плакат с «Маленьким Тигром» сменился здоровенным флагом России, эта фотокарточка все еще висела на стене. Как основа, как некая ось, вокруг которой вертелась жизнь всей семьи…

26

– А ведь я его видел. – Юра‑тунгус сидел у костра и щурился на дым самокрутки.
– Кого? – спросил Иван.
Он только что умылся, постирался и теперь подошел к костру греться.
Рота встала на ночлег у небольшой речки, одного из многочисленных притоков Щары. Лопухин воспользовался этим, чтобы прогнать всех солдат через помывку. Особенно стараться не пришлось, потому что красноармейцы, утомившиеся от тяжелого запаха, небритой щетины и грязной одежды, сами полезли в воду. Немногочисленные куски мыла передавались друг другу с осторожностью, не дай бог, в воду упадет! Особенной популярностью пользовался боец со странной фамилией Лыпытайло, который умел править бритвы о сапожное голенище, да так лихо, что, казалось, щетина сама сходит с лица. Солдаты мылись с удовольствием, ухали, обливаясь водой, фыркали. Постиранное белье было развешено между деревьев и мешало ходить.
Болдин мылся вместе со всеми, а когда попросил Лыпытайло подправить и его, генеральскую, бритву, авторитет последнего взлетел до верхушек деревьев.
– Офицера, – ответил Юра.
– Какого? – Лопухин протянул к огню руки. Вода, несмотря на жаркое лето, была удивительно холодной. – Ключи, что ли, бьют?
– За поворотом, – непонятно сказал тунгус.
– Что?
– За поворотом ручьи.
– Откуда знаешь?
– Знаю, – Юра пожал плечами. – Ходил туда.
Лопухин улыбнулся. Большая часть Юриных умений, которыми он так удивлял окружающих, сводилась к банальному: «Сходил. Видел. Умею». Он даже учил бойцов, как ставить ногу, чтобы сучки и веточки под стопой не хрустели. «Умею…»
– А офицера видел.
– Да какого офицера‑то?!
– Немецкого, – тунгус вздохнул. – Что в машине.
– Ах, этого? – Иван постарался вспомнить фамилию убитого. – Лилен… Штейн… Черт лысый. Не помню.
– Может, и черт. Но видел. Странно.
– Что ж странного? Хотя… Где видел‑то?
Юра поднял руки, будто держал винтовку. Прищурился и поглядел в несуществующий прицел.
– Вот так видел.
– Да ладно…
– И странно.
– Что?
– Что промазал. Я в голову стрелял.
– Да ладно! Перепутал, поди. С такого‑то расстояния разглядеть… Не, точно перепутал.
Тунгус промолчал. Только затянулся посильнее самокруткой и нахохлился, как птица на ветке.
– А что же, это у тебя память такая хорошая? – вдруг спросил молчавший до того Колобков.
– Хорошая, – кивнул Юра. – Хорошая.
– А давай проверим?
– Давай.
– Вот, – Колобков покрутил головой. – Вот! Смотри! Вон у Ваньки карандаши и блокнот лежат, видишь?
– Вижу.
– Теперь отвернись.
Тунгус молча отвернулся, спокойный и невозмутимый.
Дима быстро поменял пару карандашей местами, спрятал ластик и чуть выдвинул листок бумаги из папки.
– Поворачивайся. Смотри. Что изменилось?
Тунгус подсел ближе. Показал пальцем на карандаши.
– Эти поменял.
– Так… – согласился Колобков.
– И еще бумажку вытянул…
Димка только крякнул от досады. Клочок бумаги он полагал самым сложным маневром.
– Шишку сдвинул.
– Какую шишку?! – Дима от удивления даже привстал. – Не было шишки! Вот тут‑то и ошибся!
Он заулыбался, поймав тунгуса на промахе.
– Не ошибся. Вот тут лежала, – Юра наклонился к земле. – Даже впадинка есть. Давно лежала.
Колобков проверил. След от шишки был явственно виден.
– Н‑ну… Может быть… Не нарочно.
– Мне все равно, нарочно или нет. Сдвинул.
– Ну, хорошо‑хорошо. Сдвинул! Пусть сдвинул! Все?
Юра искоса глянул на Колобкова.
– Резинку верни.
Дима только сплюнул в сердцах и положил ластик обратно.
– Память хорошая. – Тунгус вернулся на свое место у костра. – Все что вижу, помню.
В приближающихся сумерках самого Юру видно уже не было. Только красный огонек от его «козьей ноги».
– А я вот однажды на вырубках с медведем встретился, – неожиданно сказал Колобков. – Так бежал, что только пятки сверкали.
– Летом? – спросил Юра.
– Ага. В августе. А как ты догадался?
– Если бы не летом, то не убежал бы.
– Почему?
– Еды много. За едой бегать не надо. Лето. А так бы догнал.
– Да ладно… Он здоровый же, неповоротливый!
Тунгус усмехнулся.
– Медведь лошадь догоняет.
– Ну, это ты заливаешь! Чтобы такая туша и так бегала, не поверю.
– Догоняет лошадь, – Юра закивал. – Сильный зверь. Большой. Охотники, когда идут его стрелять, долго ходят. Лагерь делают. Шкуру солят. Голову варят.
– Чтобы есть? – спросил Иван.
– Нет. Медведя есть… Не стоит. Но шкура хорошая. А череп на стену красиво повесить. А если для еды, то очень уметь надо готовить. Очень хорошо надо уметь.
– А ты на медведя ходил?
Тунгус разочарованно прищелкнул языком.
– Нет. Не было.
– Чего же?
– Уехал. В Москву жить. На медведя не ходил. Да и нельзя просто так на медведя.
– Почему? Примета дурная, что ли? – усмехнулся Колобков.
Костер на мгновение осветил лицо тунгуса, и Лопухин увидел, что тот улыбается.
– Дурная, дурная. Охота на медведя запрещена. – Он сделал паузу. – Однако, закон не позволяет.
Иван захохотал, поняв, что хитрый тунгус намеренно запутал Колобкова.
– А я вот тоже на вырубках был. В Карелии. Так меня деревом шибануло! – отсмеявшись, сказал Иван.
– Вот ладно заливать! – Колобков махнул рукой. – То‑то я не знаю, чего может быть, если деревом шарахнет. Всмятку! – И он звонко хлопнул ладонями. – Ну, или сучками так нашпигует, что потом только куски и снимешь…
– А вот повезло мне! В землю вбило. Там болото, так в мох и ушел! А сучком в медальон вдарило. Местные сказали, что, дескать, судьба. Удача, один на миллион.
– Какой такой медальон?
Иван подкинул хвороста в гаснущий костер и вытащил железную пластину из нагрудного кармана.
– Вот. К ней еще шкатулка была, так ее размолотило в осколки. А этому ничего не сталось. Подарок…
От кого и при каких обстоятельствах достался Ивану этот подарок, распространяться он не стал. И верно, ни к чему.
Юра подался вперед, чтобы разглядеть предмет. Протянул даже руки, но потом убрал.
– Слышал про такие. Но не видел. Старики говорили. Крепкая сталь.
– Может, в институт металлургии отдать? – предложил Колобков. – Пусть разберутся. Может, польза какая будет стране. Хитрый секрет какой‑нибудь.
– Вот еще… – Иван спрятал руну обратно в карман. – Подарок.
– Да ладно! Я ж для практической пользы предлагаю. Будет эта штука у тебя болтаться, потеряешь еще…
– Нет уж. Такие вещи не теряются. Она мне, может быть, жизнь спасла!
Колобков хмыкнул, но ничего не сказал. Спасла так спасла, чего тут спорить. Тем более что людей, придавленных деревьями, он видел сам. Довелось.
– Иван Николаевич, можно вас на минутку… – Болдин возник из темноты неожиданно.

27

– Я случайно услышал ваш разговор… – Болдин и Лопухин шли между костров. – Я правильно понял, что вы получили медальон в Карелии? Уже после Финской кампании?
– Да, именно так.
– А, простите за нескромный вопрос, как это произошло?
– Ну…
– Если не хотите, можете не рассказывать. Это не имеет отношения к боевым действиям. Так что мы с вами беседуем как два человека. Так сказать, гражданских. В ответ на вашу историю обещаю рассказать другую, может быть, она покажется вам интересной.
– Мне этот предмет подарил один человек. Старик.
– Старик?
– Да. Так получилось, что…
– Извините, что перебиваю, а при каких обстоятельствах вы познакомились?
– Дело в том… – Иван замялся. Рассказывать о раскулачке направо и налево было не с руки. Да еще кончилось все так… страшно. – Дело в том, что… я ездил по заданию редакции. В колхоз. Один из новых на территории Карельской Республики… И там был… Хуторянин. Старик. Вышла какая‑то незадача с кражей… У него делали обыск. Я присутствовал на хуторе. И он… Я не знаю, почему, но пригласил меня пройтись.
– И вы пошли?
– Да… Мне показалось, что он не виноват. Слишком такой… добродушный дед.
– И он оказался не виноват?
– Трудно сказать, – Лопухин решил чуть‑чуть слукавить. – Следствия не было. Старик умер.
Болдин прокашлялся.
– Понимаю. А медальон?
– Он подарил мне его. Буквально перед смертью.
– А почему вам?
Иван пожал плечами.
– Не имею понятия. Может быть, новый человек… Не знаю. А потом мне эта штука жизнь спасла.
– Это я слышал. А еще какие‑то странности, необычное состояние… можете припомнить?
– Н‑нет. Ничего такого.
– Вы атеист?
– Да, конечно.
– Ну да… Конечно… – Болдин словно бы ушел куда‑то, погрузился в себя. – И никогда ничего такого, странного в вашей жизни не случалось?
– Никогда.
– Удивительно. А вы знаете, что ничего случайного в жизни не бывает?
– Вы серьезно? – Иван улыбнулся.
– Совершенно. Все эти детали, эпизоды жизни, которые кажутся нам случайными, на самом деле только часть большого, значительного замысла. И события эти обязательно, рано или поздно, будут иметь последствия, которые иногда трудно предугадать.
– Вы… – Иван помедлил. – Верите в бога?
Болдин хмыкнул и не ответил.
Некоторое время они шли молча, потом генерал сказал:
– Знаете, а я слышал о таких штуках. Увлекался, знаете, мифологией народов Севера. И еще я слышал, что была целая экспедиция, еще в финскую, которая искала эти предметы.
– И нашли?
– Не знаю… – Болдин развел руками. – Не знаю. И никто не знает. Вернулся из той экспедиции один только человек. Полумертвый, изголодавшийся. Но живой. А экспедиций было несколько. Но война… вы понимаете.
– Это были научные сотрудники?
– Вроде того. Время для экспедиции было выбрано не самое удачное.
– Так, может быть, мне стоит послушаться Димку и, как вернемся, отдать медальон? Куда‑нибудь… В Академию наук, например. Или там…
– Не надо. – Болдин всматривался куда‑то в темноту. – Я, собственно, потому и хотел поговорить с вами. Постарайтесь понять меня правильно. Не стоит показывать этот предмет никому. Ни Академии наук, ни даже своим однополчанам. Как вы уже заметили, среди красноармейцев много разных людей. Есть люди образованные. А есть не очень. Именно такие бойцы склонны прислушиваться ко всякого рода сказкам, легендам, байкам. А на войне так и подавно. Под угрозой смерти в самого черта поверишь! Дело такое – война. Когда артобстрел, знаете, самый яростный атеист молиться начинает. Сам не знает кому, а… Так что не нужно лишний раз…
– Я понимаю. – Лопухин почувствовал, как к лицу прилила жаркая волна стыда. Мог бы и сам сообразить. Решил похвастаться побрякушкой. – Конечно.
– Про такие штуки, амулеты там, намоленные крестики, чего только не говорят. Я всякого наслушался. Окопный фольклор, знаете ли… Но излишние надежды тут ни к чему. Так же как и лишние разочарования. Солдат должен надеяться на себя да на своего товарища. А не на какие‑то внешние силы… которые ему до конца не понятны. А вот нести этот предмет в Академию наук… Не уверен. Но лучше подумать об этом после войны. Поверьте мне.
– Да. Я понял, – Иван соврал. Ему были непонятны мотивы генерала, однако спорить было как‑то не с руки.
– Завтра у нас на пути еще один населенный пункт. Так что отдыхайте.

28

Деревня была пуста. Брошенные в спешке вещи, распахнутые окна. Двери. И снова никакой живности.
Красноармейцы рассредоточились по деревне, благо она была небольшой. Осмотрели все дома.
Пусто.
– Как в прошлый раз? – поинтересовался Болдин у Ивана.
Тот покачал головой.
– Нет. В прошлый раз…
– Что?
– Другое ощущение, товарищ генерал. Вот никак иначе не выскажешь. Чувство другое. Да и признаки есть…
– Какие?
– Ну, там будто бы кто‑то старательно порядок наводил. Но глупо как‑то, по‑идиотски. Будто дурачился. А здесь брошено все. И людей нет. Ни мертвых, ни живых. Вообще никого нет. Крови, опять же… Там кровь была.
– А ощущения?
– Да ерунда…
– Спрашиваю, значит, надо.
Лопухин вытянулся.
– В прошлый раз чувство было, как будто вокруг все неживое. Тишина. Уродливое все такое… Тут все по‑другому.
– Понятно, – Болдин отвернулся, а Иван почувствовал себя несколько глупо.
«Какие, к черту, ощущения?.. Дались же ему мои ощущения…»

29

К ночи умерло еще четверо раненых. У других начались обострения.
– Иван Николаевич, собирайтесь, – около костра, где сидел Лопухин, появился Верховцев. – Генерал посылает вас с разведкой, населенный пункт проверить. Там больница, врач должен быть. Дольше терпеть невозможно уже.
Лопухин стащил с палки сушившиеся портянки, быстро намотал их, влез в сапоги и побежал за майором.
– Винтовку, Ваня! – крикнул Колобков.
Иван, чертыхаясь, вернулся, подхватил трехлинейку и бодрой рысью исчез в темноте.
– Ванька! Стой! Пленок мне бы… И бумагу!
– Я ж не в магазин! – на ходу крикнул Лопухин.
Колобков вздохнул. Его в разведку не приглашали, но он, впрочем, и не рвался. Дима Колобков работал по специальности. Он писал. Фотографировал, пока была пленка. Рисовал. Он набил руку так, что умудрялся делать зарисовки прямо на ходу, во время марша. Вокруг него творилась история. Жуткая, кровавая, но невозможно великая.
Пограничники собирались деловито. Со знанием дела.
– Ну, привет, корреспондент! – махнул рукой капитан. – Снова с нами. Немецкий знаешь?
– Ну, – Иван пожал плечами. – Ну так…
– Так? Schnell zu gehen! Hände nach oben! Schwein!
– Почти, – Лопухин напрягся, припоминая, и выдал: – Da hat den Gedanken, die aller ich, das Ergebnis aller verraten bin, das… или der… В общем, говорю понемногу.
– Да? – в голосе капитана прозвучало недоверие. – Ну, хорошо, конечно. А что‑нибудь более прозаичное?
– Например?
– Например, звание, сколько людей в деревне… Спросить сможете?
– Смогу, – Иван кивнул.
– Это уже лучше. Скажу честно, я вас брать не хотел. Но сказали, что вы язык знаете, а это всегда может пригодиться.
– Кто сказал?
Капитан вскинул на плечо автомат и махнул рукой.
– Двинулись!
Идти по лесу в сумерках было сложно. То и дело под ногу лезли корни, какие‑то ямы. Каждый звук, казалось, разносится далеко‑далеко. Треск сломанной ветки уподобляется выстрелу. Капитан сердился. Что‑то шипел, но поделать ничего не мог.
– Слышь, газета, – прошептал шедший рядом Парховщиков. – А вот ты знаешь какие ругательства по‑немецки?
– А тебе зачем? – Иван тяжело дышал. Взятый капитаном темп сбивал дыхание.
– Ну, – Коля смутился. – Ну, там, надо будет немца пугнуть… или, знаешь, выдать ему, чтоб…
– Да нету у них ничего такого.
– Как это? Как это нету? – Парховщиков был поражен. – Врешь!
– Ну… Ничего такого… Заковыристого.
– Ну хоть что‑то! – Парховщиков взмолился: – Не поверишь, ругнуться хочу, мочи нет! Ну изводит меня изнутри! Жрет поедом! Я ж из беспризорных, там слово без мата как суп без соли!
– Так и ругайся… Тихонечко…
– Да как же тихонечко?! – Коля посмотрел на Ивана, как на сумасшедшего.
– Ладно… В общем, запоминай, но ежели чего, я ничего тебе не говорил…
– Само собой, само собой! Я – кремень!
Учеником Парховщиков оказался смышленым. Выражения схватывал прямо на лету. Пытался делать более сложные конструкции. Ивану пришлось объяснять некоторые принципы построения фраз на немецком. Кончилось тем, что Коле засветили в физиономию, а Лопухину показали здоровенный кулачище.
– В общем, так, корреспондент! – Над Иваном навис играющий желваками капитан. – В следующий раз я тебя тихо прирежу, к чертовой матери! Понимаешь меня? За разговоры и демаскировку! И мне плевать, что ты у генерала в любимчиках ходишь, промокашка хренова!
Парховщиков что‑то промычал про ругательства, но капитан пригрозил ему расстрелом. За былые заслуги.
Потом шли молча. Через некоторое время показались огни…
Деревня была большая. Скорее городок, растянувшийся вдоль реки и лежащий на перекрестке нескольких дорог. В центральной части даже виднелись трехэтажные здания.
– Это больница и есть, – прошептал капитан.
– А в городе кто? – спросил Лопухин.
– Знамо дело кто… Уж точно не наши. Так что есть два варианта: действовать тихо или действовать нагло…
– Лучше тихо.
– Лучше. Да не всегда. – Капитан почесал в затылке. – Ладно! Двигаемся к больнице. Двое тут. Тройка пойдет справа, остальные со мной. Остаются Иванов и Лещенко. В обход Парховщиков, Лукин и Жмых. А вы, товарищ политрук, пойдете вперед, с видом праздношатающегося штатского.
– А что, в это время праздношатающиеся штатские бывают?
– Не имею понятия. Вот и проверим… Со встречными здоровайтесь, по возможности, но не навязывайтесь. Ведите себя естественно… Все понятно?
Лопухин кивнул. У него было полное ощущение, что его выпускают как живца.
Капитан щелкнул затвором и весело спросил:
– Что скис, газета?! Ты ж у нас умелец с людьми общаться! Вот и пообщайся!
Иван скинул гимнастерку. Отложил винтовку в сторону.
– Ладно… Пойдем уже…

В этот раз страшно не было.
То ли потому, что сзади двигалась группа вооруженных людей, то ли просто… кончился страх. Иван шел спокойно. Не пригибаясь. Но все‑таки каждый нерв дрожал от напряжения. Это не было страхом, нет. Просто все чувства собрались в кулак, сжались, напряглись. Вот впереди кто‑то перешел улицу, далеко, ничего не видно, просто шаги. Откуда‑то слышится музыка. Странно. Война, смерть… И музыка. Не разобрать что, какой‑то мурлыкающий вальс. И патефон чуть тянет, видать, давно служит своим хозяевам.
На улице только одно освещенное окно, городок погружен в темноту. И только в центре, как раз около больницы, горит фонарь. Доносится какой‑то шум. Вроде бы рык машин.
Иван поравнялся с освещенным окошком.
– Стой… – шепот сзади. – К околице отойди…
И едва слышный топот множества ног. Бойцы быстро окружили дом.
Лопухин осторожно, стараясь не попасть в освещенную зону, подошел ближе. Заглянул в окно.
Закатанные рукава. Крепкие мускулистые руки с широкими ладонями, какие бывают у крестьян, привыкших больше к лопате, чем к автомату. Лицо раскрасневшееся, пьяноватое. На столе ополовиненная бутыль с мутной жидкостью, картошка. Кажется, сало. Яркий зеленый лучок. Простой крестьянский парень. Выпил. Закусил. И доволен жизнью. Светлые волосы, голубые глаза. И белый орел раскинул угловатые крылья на небрежно расстегнутом кителе.
Скрипнула дверь.
Иван присел, потом шлепнулся на живот, вжимаясь в хранящую дневное тепло землю.
На крыльцо вышел человек.
В тусклом свете, льющемся из дверного проема, было видно, как он тянется, зевает и начинает мочиться с крыльца.
– Hans! Kann wird packen, zu sitzen? Gehen! Herr wird der Offizier schimpfen. Man muss den Umweg machen. Schnell der Schicht.
– Ja wenn auch schimpft. So ist es gut. Was wir zu fürchten?
Солдат хмыкнул. Заправился и собрался уже вернуться в избу, но что‑то темное мелькнуло за его спиной… Загрохотали по доскам пола сапоги. Лопухин поднялся и кинулся внутрь.
На столе, с заломленными за спину руками, лежал простой крестьянский парень из крепкой немецкой семьи. С простым именем Ганс. И ранее безмятежные глаза его были наполнены ужасом.
Пограничники быстро обежали дом.
– Хозяева где? – рыкнул капитан.
Иван, не дожидаясь приказа, перевел.
Ганс что‑то проблеял, получил по морде и ответил более толково:
– Их нет. Нет.
– Идиот… Когда смена постов? Время! Быстро!
Лопухин перевел, постаравшись как можно точнее передать интонации. Для пущего эффекта пленного ткнули прикладом. После чего немец назвал и время смены, и даже пароль. От Ганса пахло луком и самогоном.
– Успеем, – кивнул капитан. – Спроси его про местных. Почему тишина в деревне? Кто еще остался?
Лопухин спросил. Ответ немца не принес ясности.
– Говорит, ушли. Многие. Кого‑то расстреляли. Не понятно. У него от страха язык заплетается…
– А доктор есть?
– Говорит, есть. Ихний. Немец.
– А местный?
– Вот его они, кажется, и расстреляли…
Капитан прочистил горло.
Ганс, прижатый к столу, начал плакать. Из небесно‑голубых глаз текли крупные детские слезы…
– Хорошо. Успеем. Сейчас рысью жмем к больнице. Берем ихнего эскулапа и все, что сможем. И галопом, слышите, ребята, галопом сваливаем! Баранов и Тихонов, вы прикрываете как можете. Гранаты… Ну, сами понимаете.
Он двинулся на выход.
– А с этими?.. – спросил Тихонов, державший немца.
Капитан обернулся в дверях, и… от этого взгляда Ивану стало страшно.
Тихонов достал нож. Ганс забился, заверещал что‑то…
Лопухин поспешно выбежал на улицу.
– Что, газета, не по себе? – поинтересовался капитан.
Иван только кивнул.
– Держи…
Капитан сунул Лопухину какие‑то тряпки и «шмайсер».
– Это ж… ихняя форма.
– Точно так. Оденешься и пойдешь. Мы за тобой. А там видно будет.
Иван, преодолевая неясное отвращение к чужой, хранящей еще человеческое тепло одежде, переоделся. Почти впору. Затянул ремень. Чисто автоматически пошарил по карманам. Обнаружилась зажигалка, какие‑то тряпки и папиросы, которые он сразу отдал кому‑то из пограничников. Кому? В темноте не разглядеть… Зажигалку же, маленькую и удобную вещицу, оставил, все пригодится.
«А хозяин одежки‑то мертвец уже», – мелькнуло в голове, и Лопухин вздрогнул.
Войти внутрь больницы оказалось невозможно. Вокруг туда‑сюда сновали солдаты. Кто‑то помогал санитарам. Было много раненых. На белых повязках ярко выделялись пятна крови. Немцы то ли собирались куда‑то спешно эвакуироваться, то ли, наоборот, прибыли новые пациенты. Понять в общей суете было невозможно.
Рычал на парах грузовик. И охрана здесь уже не дремала.
– Ну вот. Тихо не получится, – пробормотал наблюдавший за всем этим капитан. – Придется нагло. Вон трое пошли, видишь?
– Да…
– Это наших субчиков сменять. Если все хорошо будет, то и эти трое вернутся не скоро. Значит, у нас есть время. Надо только подождать, чтобы они отошли подальше и в ласковые руки Тихонова попали. – Он повернул голову влево. – Ребята, по цепочке передайте. Машина должна быть целая! Понятно?!
Через некоторое время капитан насторожился. В дверях больницы показался человек в белом халате. От суетящихся санитаров его отличали очки, застегнутый халат и то особое выражение человека, занятого работой, в которой он разбирается.
– Доктор! На ловца и зверь бежит! Ну, газета, твой выход!
Иван коротко выдохнул:
– Пошел, пошел, пошел!!!
И побежал!
Лопухин несся вперед, вопя что‑то бессвязное, повторяя по‑немецки одно только слово: «Arste! Arste!» Врача! Врача!
Иван сбил с ног рыпнувшегося было часового и, расставив руки в стороны, бросился на доктора, валя его на землю, в пыль.
В тот же миг сзади оглушительно грохнуло. Взметнулась земля, брызнули в разные стороны осколки. А после зло рявкнули винтовки и раздалась бойкая автоматная стрекотня.
Где‑то в стороне, почти на другом конце деревни, отозвались взрывы. Парховщиков, словно танк, двигался к месту событий.
Иван не видел ничего. Под ним сопел и возился врач. Лопухин удерживал худые, но сильные руки доктора, с трудом прижимая его к земле.
– Да лежи ты! Лежи, сука!
В какой‑то момент Ивана ухватили за шиворот и дернули назад так, что в глазах потемнело. Все завертелось перед глазами. Лопухин увидел налитые кровью глаза… Потом с мерзким «шваксс…» под подбородок немцу вошел длинный винтовочный штык, и Иван снова остался один на один с хирургом.
– Scheiss auf dich! – заорал кто‑то, и грохот боя перекрыла пулеметная очередь.
Лопухина схватили чьи‑то крепкие руки.
– Ну как! Живой, Strolch?!
– Парховщиков!!! – взвыл Иван. – Родной!
– Я этим Wichser сейчас…
Одной рукой Парховщиков поднимал Ивана, в другой легко и непринужденно, словно пистолет, держал здоровенный пулемет.
На доктора вид русского с пулеметом, изрыгающего отборную немецкую брань, оказал настолько деморализующее воздействие, что хирург сник и повис у Ивана на руках.
Из дыма вынырнул капитан.
– В машину! В машину давай!
Парховщиков пнул доктора:
– Ну! Zicke! Шевелись! Давай, газета, волоки этого ушлепка… А я тут….
Он поудобнее перехватил пулемет и принялся поливать верхние этажи, откуда велась беспорядочная стрельба.
Иван закинул ослабевшего врача в кузов. Прижал к полу и нацелил на него автомат. С улицы доносилась стрельба. Иногда взрывы гранат.
– Пошли, пошли!
Машина рыкнула. Дернулась вперед.
В кузов прыгали красноармейцы…
Последним забрался хромающий Парховщиков.

30

Машину дергало и кидало во все стороны.
Иван несколько раз ощутимо приложился головой о какую‑то железяку. Доктор несколько раз оказывался в опасной близости от борта, и грубый Парховщиков пинком отшвыривал его обратно, в глубину кузова.
– Куда едем‑то? – крикнул Лопухин.
– Черт его знает! – Парховщиков отмахнулся. – Куда командир скажет, туда и поедем. Работа у нас такая!
Он едва не упал, но удержался.
Через пятнадцать минут бешеной тряски боец, что сидел у самого края, замахал Парховщикову.
– Гонят за нами, Коля! – крикнул он. – Вона фары скочут!
– Елкина матрена! – Парховщиков попытался пристроить к борту пулемет, но не сумел. – Дороги, мать‑размать!
Красноармеец, находившийся ближе всех к кабине, забарабанил в узенькое окошко и крикнул:
– Держи ровнее, у нас на хвосте мотоциклисты!
Из кабины что‑то ответили, Иван не разобрал.
– Сейчас ровная пойдет! – заорал боец, едва держась на ногах. – Готовься, Коля! Готовься!
Доктор опять оказался близко к борту, но теперь Иван сумел ухватить его за ворот, и они вместе упали на доски пола.
Парховщиков кричал что‑то злое, размахивал кулаками, но сумел‑таки приладить пулемет как раз в тот момент, когда тряска вдруг прекратилась и рычание мотора сменилось равномерным гулом.
Прицелился.
За секунду до грохочущих выстрелов Иван услышал, или ему показалось, приближающийся мотоциклетный треск.
Парховщиков утопил курок. Брызнуло огнем.
И только когда кончились патроны, Коля поднялся и вышвырнул оружие за борт.
– Кончилися танцы!
– Что там докторишка‑то? Живой? – спросил Тихонов.
Иван поднялся на колени, за шиворот поднял немца.
На него уставились ошалелые круглые глаза. Врач щурился – видимо, без очков видел плохо.
– Ничего, сгодится!
– Тогда готовьтесь к эвакуации. Ноги в руки.
Грузовик замедлил ход, последний раз вздрогнул и остановился. Пограничники выскочили на дорогу.
– Что дальше, командир?..
Капитан оглядел своих бойцов.
– Жмых где?
– Убило, – глухо ответил Лукин. – Сам видел. Полголовы осколком…
– Ясно. Доброволец нужен. Кто?
– Я. – Парховщиков оттолкнул дернувшегося было Лукина. – Я!
Капитан вздохнул, но согласился.
– Отведешь машину так далеко, как только сумеешь. Много не прошу, но километров пять‑десять сделай. Если сможешь, конечно. В драку не лезь, если что, бросай грузовик – и в лес. Дело дурное, конечно… Но если за нами пойдут, то точно поймают. А так они сначала за грузовиком погонятся. А уж потом все остальное. Все понял?
– Так точно. Все сделаю в лучшем виде, к вечеру ждите. – Парховщиков заулыбался так, будто ему приказали не жизнью рискнуть, а в отпуск сходить.
– Тогда пошли, – капитан махнул рукой в сторону леса. – Немец в центре, остальные как раньше. Товарищ Лопухин вместе с доктором.
Когда они скрылись в густой зелени, за их спинами коротко рявкнул и зафырчал, удаляясь, грузовик.
Иван не обернулся.
Острое чувство потери сжало грудь. Жутко захотелось спросить кого‑то, попросить подтверждения, что матершинник‑детдомовец Коля Парховщиков обязательно вернется, к вечеру, а то и раньше. И в этом ему, журналисту, газете, ручается сам храбрый командир пограничников!
Детское, наивное, а потому почти непреодолимое желание.
Иван с трудом выровнял дыхание. Надо было идти. Двигаться. Обязательно доставить в лагерь этого дурацкого, спотыкающегося на каждом шагу близорукого докторишку. Потому что иначе все это было зря.
– Что зря? – прошептал Иван. – Что? Он же вернется. Мы все вернемся!
Доктор покосился на Лопухина испуганно, как на сумасшедшего.
– Двигай! – Иван зло толкнул немца в спину.
Где‑то вдалеке застрекотали мотоциклы. Их чихающее «фр‑р‑р‑р» было хорошо слышно в тишине ночного леса.
Никто не проронил ни звука, только ускорил шаг капитан.
Километров через пять устроили небольшой привал. Капитан в свете зажигалки внимательно изучал планшет.
– Мы здорово уклонились к югу. Теперь наших догонять придется.
– Догонять? – удивился Иван. – Как это?
– Видно, товарищ политрук, что человек вы штатский.
– Ну и что же? – Лопухин почувствовал себя оскорбленным. – Я в походы ходил. И карту и компас знаю.
– Да? – Капитан посмотрел на него сочувственно. – Это, конечно, хорошо. Надеюсь, что ваши умения нам не пригодятся.
В кустах треснула веточка.
Пограничники вскочили. Кто‑то передернул затвор.
Воцарилась напряженная тишина.
– Может, зверушка? – прошептал Тихонов. – Тут их много… Сам вчера зайца видел. Днем. Жирный такой.
– Может, и заяц… – Капитан прокашлялся. – Кто в охранении? Лукин?
– Я…
– Что «я»?! Куда смотришь?!
– В лес смотрю, товарищ капитан. Только темень кругом.
– Темень… Ладно. Встали, пошли.
В темноте мелькнул тусклыми зеленоватыми точками компас в руках капитана.
Чтобы доктор не спотыкался о каждый встречный пень, Иван ухватил его за тощую шею и толкал перед собой. Лучше немцу от этого не стало, но он хотя бы перестал натыкаться на деревья.
Откуда‑то издалека донесся тяжелый, рокочущий гул. И еще раз… И еще…
– Пушки? – спросил кто‑то рядом.
– Гроза… – последовал ответ из темноты, и Иван посмотрел на небо.
Звезд не было. Только там, где была луна, теперь клубилось косматое, едва заметное на фоне общей черноты, пятно. Идти стало еще труднее. Доктор перестал ориентироваться совершенно, одну руку вытянул вперед, другой прикрыл лицо, чтобы ветки не вышибли ненароком глаза.
– Плохо дело. – Капитан остановился. – Мы так в какое‑нибудь болото забредем. Или еще куда похуже. – Он чиркнул зажигалкой и снова достал планшетку. – Раньше хоть луна помогала…
Небо заворчало, перекатывая тяжелые валуны грома.
– А что, славяне, не размокнем? – неожиданно веселым голосом поинтересовался капитан.
– Не сахарные, чай… – Кажется, голос принадлежал Лукину.
– Это хорошо, что не сахарные. Под дождиком пойдем. Как молнии будут, так и мы двинемся. Все лучше, чем впотьмах…
На горизонте полыхнуло. На какой‑то миг Иван увидел призрачные силуэты окружавших его красноармейцев. Однако в следующее мгновение темнота сделалась еще более непроглядной. Грохнуло, на этот раз ближе. Чувствовалось, что грозовой фронт двигается на них. Вот уже и воздух сделался холодным, влажным. Запахи обострились. Пот, тяжелое дыхание, спирт и какая‑то медицина. Карболка? Или йод? А еще какой‑то кислый, особенный запах. Странный и вместе с тем знакомый.
Лопухин понял. Запах страха.
Это боялся доктор. Очень боялся.
Немец не просто дрожал. Его тело буквально сотрясалось от конвульсий.
– Эй, – негромко сказал Иван. – Fürchte nicht.
Доктор дернулся, но промолчал.
– Что, дрожит клизма? – поинтересовались из темноты, и Лопухин услышал веселье в голосе, словно бойца радовала перспектива бежать по ночному лесу при свете молний.
– Дрожит. Колотится прям.
– Это правильно. Тут ему не Бавария.
Кто‑то тихо рассмеялся.
А Иван почувствовал облегчение. Будто бы и не было вокруг войны. А лес и гроза – всего лишь интересное приключение, из тех, которые еще долго вспоминаются потом, у костра или дома, в тепле и светле.
Снова сверкнула молния.
Еще ближе. Еще ярче. Злее.
И гром уже не ворчал, не погромыхивал. Он полноценно грохотал, прокатываясь от одного края неба до другого.
Во время короткой вспышки Лопухин успел заметить лежащий впереди небольшой, поросший низеньким леском овражек и темную стену леса за ним.
Капитан снова запалил огонек и уставился на карту.
– Ясно все, ребята… Двигаем понемногу. Осталось не так уж много.
Вокруг зашевелились. Лопухин дернул за ремень успевшего усесться немца.
– Stehe auf.
Врач послушно встал. Иван снял ремень, вытянул его на всю длину и зацепил за пояс доктора. Щелкнула застежка. Свободный конец Лопухин намотал себе на руку.
– Так надежней будет.
Они начали спуск.
Дышалось тяжело. Воздух стал плотным, тяжелым, густым. Под ногами осыпалась земля и мелкие веточки. Немец что‑то тихо бормотал. То ли ругался, то ли молился, не разобрать.
Справа кто‑то охнул, тяжело упало тело.
И тут небеса вспыхнули синим, диким светом. Да так, что стало светло как днем! От одного до другого края небосвода протянулась ветвистая, огромная молния. Будто бы огромный светящийся великан протянул к миру свою уродливую ладонь.
– Бегом! – гаркнул капитан. И все побежали.
Удар грома был страшен. Такого Иван не слышал ни разу. Ревом и грохотом его прижало к земле, ноги ослабли в коленях и подогнулись. Он упал, покатился по земле, увлекая за собой немца.
В тот же миг крепкие руки подхватили его, дернули вверх, ставя на ноги. Кто‑то помог спотыкающемуся немцу. Обоих толкнули вперед. Беги! Беги!
И мир погрузился во тьму.
И тишину.
Невероятную тишину, какая бывает только после удара грома. Будто вся земля укуталась плотным слоем ваты, который забился во все щелочки, заполнил все пространство.
«Ничего не слышу! – мелькнула паническая мыслишка. – Я оглох!»
Вынырнувшая из темноты ветка больно, до жгучих слез хлестнула по лицу. Иван запнулся, но тут же получил пинок под зад и понесся вперед.
Мир снова утонул в голубом небесном сиянии.
Иван увидел сразу всех. Ломаные, кривые тени. Искаженные в неверном свете лица, странные пропорции, и не понять уже, где тень, а где человек. Съежившийся немец. Застывшие в движении красноармейцы. Люди. Позы. Все в один миг, как на фотопленке, отпечаталось на сетчатке глаза Лопухина. Четкость была невероятной. Казалось, можно разглядеть все. Каждую травинку. Каждый волосок. Жилку на коже. Все ярко. И все неверно. Искажено. Перекручено.
Это длилось одну секунду. Но Ивану на какой‑то момент показалось, что пауза держалась неизмеримо долго. Минуту, еще минуту и еще…
Лопухин озирался. Разглядывая людей, застывших в неестественных позах, деревья, кусты…
Но нет. Только показалось.
Так не бывает.
И вот уже мир погружается в грохочущую тьму, где звук сбивает с ног, где воздухом невозможно дышать. И все запахи выжжены дотла, съедены озоном. Однако в тот удивительный, коротенький миг Лопухин разглядел все и всех. И еще кое‑что!
Там, за редкими кустами, в сумасшедшем переплетении теней и ветвей…
Трое в черных, будто бы блестящих мундирах.
И эти глаза! Иван запомнил эти глаза, которые смотрели ему прямо туда, где у каждого атеиста таится дрожащая пустота того, чего нет и быть не может. Тень, застывшая в прыжке, смотрела в душу Лопухина холодными, голубыми иголочками глаз.
Таких глаз, какие бывают только у исключительно чистых в расовом отношении существ. Людей ли?..
Иван хотел было крикнуть, но зацепился о корягу, почувствовал, что летит куда‑то вперед и вниз.
Что‑то свистнуло за спиной. Как раз там, где он был только секунду назад. И вот уже Лопухин катится по земле, вламываясь в кусты, натыкаясь на острые сучки. Руку дернуло невыносимой болью, завернуло за спину, на какой‑то момент Ивану показалось, что он слышит, как хрустят суставы. Он вскрикнул. Но в грохочущей круговерти его никто не услышал. По небу все еще катились огромные валуны, сталкиваясь и раскалываясь на части.
От боли в руке Иван засучил ногами, стараясь извернуться таким образом, чтобы вывернутый локоть хоть немного изменил свое положение. Что‑то мешало, давило к земле и тянуло руку в сторону. Лопухин оттолкнулся свободной рукой и с воплем перекатился на спину. Тут же стало легче, и наступила тишина.
За больную руку кто‑то все время тянул, дергал.
«Это ж немец!» – вдруг сообразил Иван.
Доктор рвался куда‑то, обезумев от страха, ломился, как лось, через кусты, и только тщедушность телосложения не позволяла ему утащить за собой Лопухина.
– Да осади ж ты! – рявкнул Иван, здоровой рукой дергая врача на себя.
Тот упал, накрыл голову руками и застыл.
И только тут военкор понял, что происходит что‑то странное. Его никто не поднимал, не материл и не гнал вперед. Только вокруг, в темноте, неистово трещали ветки да падало что‑то тяжелое. Слышались мокрые, тяжкие удары, и кто‑то надсадно хрипел.
– Что происходит?.. – Иван попытался встать. Но немец снова рванул вперед и дернул за вывихнутую руку. Лопухин вскрикнул и повалился.
В тот же миг рядом с ним что‑то тяжело упало. Глухо хряснуло, и в лицо Ивану брызнуло горячим. На какой‑то миг в неверном свете дальних молний он увидел искаженное, с широко раскрытыми глазами лицо, все в черных разводах и полосах. Потом все пропало, а при следующей вспышке рядом уже никого не было. Только вдавленный след на земле, глубокий и ясно видимый даже в таком слабом свете.
То, что это было лицо одного из красноармейцев, Иван сообразил не сразу, настолько тот был изуродован.
– Что происходит? – прошептал Иван.
И тут, будто бы в ответ на его слова, грохнула автоматная очередь. В темноте полыхнул огненный фонтан. Огонь метнулся из стороны в сторону. Автомат стрелял до тех пор, пока не кончились патроны.
– Ко мне! – закричал капитан. – Ко мне!
В темноте зазвучали резкие хлопки «ТТ».
Кто‑то заверещал, как подраненный заяц. Затем крик оборвался, перешел в бульканье. Затих.
Снова затрещали кусты.
Иван засучил ногами, стараясь убраться подальше. Наткнулся на затихшего доктора. Тот от ужаса попытался было вскочить, но Лопухин ударил его под ребра и навалился сверху.
– Лежи, сука. Лежи, убью! Убью!
«Господи, чем я его убью?! Голыми руками, что ли?»
И тут Иван вспомнил, что у него на поясе висит «наган». Дрожащей рукой он расстегнул кобуру и вытащил револьвер. Кисть вдруг ослабла, оружие неуверенно болталось из стороны в сторону.
«Я ж ни черта не вижу! Куда стрелять?»
Снова кто‑то крикнул в темноте. Потом еще раз. А потом…
А потом чья‑то глотка завыла! Низкий, с рычащими переливами звук впился в уши, наполняя Ивана ужасом.
Снова грохнул выстрел. На этот раз винтовочный. Потом кто‑то заорал и, кажется, куда‑то побежал.
Небо лопнуло молнией, и Иван увидел в этом дурном лживом свете, как один человек накалывает другого на винтовочный штык. Прямо в брюхо. Как большую черную бабочку! Ш‑шварк!
И еще один человек бьет того, что с винтовкой, в спину. Кажется, голыми руками. Но кровь, черная на этом молниеносном негативе, выплескивается густой волной.
Потом наступила темнота, но рисунок отпечатался на сетчатке глаза, будто выжженный. И Лопухин, зажмурившись, дважды выстрелил в эту страшную тень.
Небесные великаны снова ударили в свои чудовищные ладони. От этого хлопка облака вспыхнули синим, а ушам стало больно от грохота.
Молния держалась в небе неестественно долго.
Иван увидел, как в нескольких метрах от него встает в полный рост человек – он узнал капитана. И тут же на него из кустов бросается черная тень. Огромными, невероятными шагами…
Капитан, как в тире, целится с вытянутой руки.
Стреляет. Еще раз. Еще.
Черная тень вздрагивает при каждом выстреле, но все же бежит вперед. Прыгает!
Еще один выстрел звучит уже глухо.
И небо гаснет.
Остается только гром. Темнота.
И наконец, словно дождавшись этого жуткого момента, с неба обрушивается поток холодной воды.
Иван, захлебываясь, оттащил немца в сторону. Гроза ушла дальше, гром теперь звучал тише, словно через вату. Света молний едва хватало, чтобы разглядеть большую поляну, на которой все и произошло.
«Наган» плясал в руке Лопухина, будто живой.
Никого. Только струи дождя. Только шелест капель по листьям.
Пятясь, Иван вместе с доктором забрались под низкие ветви огромной ели. Тут было сухо. Лопухин приставил револьвер к голове немца:
– Du willst laufen?
Немец отрицательно потряс головой.
– Ich werde töten.
С этим доктор тоже согласился. Иван как мог стянул ему руки ремнем и выглянул наружу.
Тихо. Дождь.
Лопухин, дрожа, забрался обратно под еловые лапы. Так они сидели до утра.

31

Сначала загалдели птицы. Вдруг. Все разом. Казалось, что на краткий момент весь лес ожил, стряхнул ночные страхи и запел. Вокруг свистело и чирикало на разные голоса. На каждом дереве, в каждом кусте.
Иван вдруг понял, что ночная темнота рассеивается, через туман и сырость пробивается серенький, слабый, но все‑таки свет.
К утру сырость пробрала до костей. Лопухин с доктором сидели прижавшись друг к другу, чтобы сохранить остатки тепла. Обоих бил озноб. Чтобы согреться, надо было двигаться. Однако что происходило за очень условной стеной из веток, они не знали. Всю ночь лил дождь, и за шорохом капель ничего не было слышно. Есть кто‑то на поляне? Нет?..
Всю ночь Иван мучился страхом и желанием вылезти наружу. Там, за зеленой преградой из ветвей, могли быть его товарищи, которым нужна помощь. Может быть, кто‑то ранен… Может быть, умирает…
Но там же могли быть и другие.
А еще в отряде ждали доктора.
И всю ночь Лопухин вслушивался в шелест дождя, готовый прийти на помощь… Лишь бы нашелся кто‑нибудь, кому она была бы нужна.
Но нет. Только капли. И далекая‑далекая гроза ворчала где‑то за горизонтом. Уже не страшная.
Иван выбрался из‑под ветвей, когда туман начал рассеиваться. Выволок за собой связанного доктора. Тот дрожал, ежился и щурился.
«Он же не видит ничего… – вспомнил Иван. – Без очков как без рук. Такой не убежит. По крайней мере, далеко».
– Stehe hier.
Немец закивал часто‑часто.
Иван достал «наган» и двинулся дальше.
Буквально через пару шагов он наткнулся на тело. Впившиеся в землю скрюченные пальцы. Черный мундир, намокший и потерявший форму. Светлые, почти белые волосы.
Лопухин вздрогнул. Попятился, выставив револьвер перед собой. Но человек был мертв. На его шее виднелась широкая резаная рана. Он полз до последнего, пока еще была кровь. Подтягивался на руках, цепляясь за траву длинными пальцами. Или…
Лопухин пригляделся. У мертвеца были длинные острые ногти, почти когти. На земле были видны борозды. Глубокие и страшные.
Иван не решился перевернуть мертвого на спину и осторожно обошел его стороной. Затем остановился, пораженный неожиданной мыслью.
Лопухин обернулся. Прикинул направление, в котором мог ползти мертвец. И похолодел.
До последней капли крови, пока жизнь не покинула его, фашист полз, впиваясь ногтями в землю, туда, где прятались Иван с доктором. В сторону ели…
Лопухин прошел несколько шагов и наткнулся на еще одно тело. Красноармеец. Иван подбежал, перевернул его и отшатнулся.
На него широко раскрытыми глазами смотрел Лукин. В руке боец сжимал нож.
– Спасибо… – прошептал Иван. – Спасибо тебе…
Он осторожно, вздрогнув от прикосновения к холодному телу, закрыл мертвому глаза.
Солнце поднималось выше и выше, разгоняя туман.
Лопухин сделал еще несколько шагов и замер. Впереди в редеющем тумане виднелась темная фигура. Человек стоял странно согнувшись, длинные руки свешивались почти до земли.
Иван прицелился и начал приближаться маленькими, осторожными шажками.
Подойдя ближе, Лопухин опустил оружие. Перед ним стоял немец. Винтовочный штык глубоко вошел ему в грудь, и труп стоял теперь, опираясь на убившее его оружие. Прикладом винтовка упиралась в землю. Там, откуда должен был выйти штык, мундир фашиста приподнялся, вздулся.
Немного поодаль лежал еще один красноармеец. С разорванной грудью. Перед тем как зажмуриться, Иван заметил торчащие осколки ребер и легкие… Ночной дождь смыл кровь. Но от этого смерть не сделалась чище…
Лопухин собрался с силами и вернулся к Лукину. Осторожно достал из кармашка его документы. То же самое сделал он и с другими пограничниками… Они все были мертвы.
Последним Иван нашел капитана. Тот лежал, придавленный к земле телом немца. Третьего по счету. Разжать руки «черного мундира», вцепившиеся капитану в горло, оказалось нелегко. Иван перевернул фашиста на спину и увидел лицо…
Спазм скрутил желудок, и Лопухин согнулся пополам, давясь рвотой.
Ногами он оттолкнул немца подальше, и только после этого достал из кармашка капитана документы.
– Прости, что так вышло, – прошептал Иван. – Я сделаю. Я все сделаю. Ты только прости, что так… Не по‑людски. Уходить надо. Прости, что без похорон…
Капитан лежал с закрытыми глазами, спокойный, будто спящий, если бы не страшно смятое горло.
Лопухин, собравшись с силами, вернулся к убитому немцу. Не глядя в лицо, пошарил по карманам. Пусто. Потом расстегнул ворот. Никаких цепочек… Ничего. Только на шее обнаружился вытатуированный непонятный значок. Такой же был нашит на рукав черного мундира.
Иван достал нож и спорол нашивку.
– Вот и все.
Он вернулся к доктору. Тот стоял, согнувшись, и вроде бы спал стоя. Бежать он и не думал.
– Пошел! – рыкнул Лопухин, дернув немца за ремень. – Пошел! Убью, гнида!

32

Планшет, взятый у капитана, помогал мало. То, чем хвалился Лопухин, – умение читать карты и пользоваться компасом – оказалось на практике пустой болтовней. Вокруг был лес. Страшный, густой. С высоченными, до самого неба, деревьями, непролазными буреломами. Это было очень не похоже на все виденное Иваном.
Он волок за собой несчастного доктора через завалы и овраги. Несколько раз проваливался в непонятные ямы, заполненные гнилой водой. Всякий раз он цепко держал в кулаке ремень, связывающий его с немцем. И тот, как бурлак, вытягивал Ивана из ловушки.
К полудню, изорванные и грязные, они выбрели на поляну. И Лопухин долго пытался понять, что же он видит перед собой.
Какие‑то крупные, бурые пятна.
Зубры. Небольшое стадо. Могучие животные смотрели на невесть откуда взявшихся людей спокойно, без злобы и страха.
«Они не узнали нас… Не поняли даже, что мы люди… – подумал Иван. – Как же быстро можно потерять человеческий облик, что даже животное не видит в тебе врага».
Эта мысль вдруг показалась ему смешной. Выходило, что человек только тем и отличается от животного, что враждой ко всему живому. И к себе самому в том числе.
Иван сел на землю, рывком посадил немца рядом. Достал планшетку. Компас.
Поляна была достаточно большой, чтобы быть отмеченной на подробной карте района.
– Где мы… Где? Самое важное знать, где мы. А все остальное будет ясно и так. Понял меня? Немчура…
Он толкнул доктора в бок. Тот сжался, прикрылся грязными руками.
– Ничего… – ободрил его Иван. – Ничего! Бить не буду. Ты мне живой нужен, живой. Мертвый он кому хочешь без надобности. Сейчас вот посидим чуток и дальше двинем. – Лопухин потер лицо ладонями и с удивлением уставился на кровавые следы. – Вот те раз…
Он смутно вспомнил острую боль… Кажется, сучки или веткой хлестнуло.
Сколько ж пройдено? Он посмотрел на часы. И снова удивился. Выходило, что прохлаждаются они уже часа три…
Что‑то ненормальное, чудное происходило со временем. Иван вдруг, будто свет включили в темной комнате, вспомнил, как они вдвоем с немцем пробирались через болото. Как топли в вонючей жиже и выбрались только чудом… Как, оставляя на кустах клочья одежды, бежали, когда вдалеке заслышались лай собак и автоматные очереди. Откуда‑то из глубин памяти всплыло плачущее лицо немца, в разводах грязи. И лепет:
– Nicht schießen!
И «наган», пляшущий в руке.
Когда все это было?
Иван посмотрел на себя. Разодранная одежда. Сапог подвязан куском тряпки.
Лопухин снова посмотрел на часы.
– Был же полдень…
Но стрелки упрямо показывали половину четвертого.
– Сколько ж мы тут плутаем? – поинтересовался Иван у доктора.
Тот замотал головой и закрылся руками.
– Бил я его, что ли?
Иван чувствовал себя словно бы проснувшимся после долгого затяжного кошмара, содержания которого и не упомнить уже. И хочется верить, что не было ничего. Но всплывают в памяти жуткие картины. И страх, и холодный пот снова и снова накатывают беспощадной волной. Что это было? Когда? Было ли на самом деле? Или сон, только сон?
– Мы подохнем тут… – тихо пробормотал Иван. – И никто не узнает…
Немец тихо кивал, словно бы понял, о чем речь.
Лопухин снова взглянул на карту.
– Я даже не знаю, сколько времени прошло. Может, они уже ушли. Со стоянки снялись и ушли. А может… все может быть.
Иван потянул немца за ремень, распустил стягивающие петли. Доктор принялся яростно растирать затекшие запястья. Он дул на руки, плакал, и слезы чертили бороздки по его грязному лицу.
А Лопухин привалился спиной к дереву и безразлично смотрел на пасущихся перед ним животных.
Что‑то мешало. Сидеть было неудобно, Иван порылся в кармане и выудил небольшую железку.
– А… Старый знакомый…
На ладони лежал медальон.
– Что ж ты?.. – Иван покачал головой. – Не справился?
С чем должен был справиться маленький кусочек металла? Почему? Лопухин не задумывался. Он готовился умереть. На него опустилось ватное облако равнодушия. Воля к жизни оставила Лопухина. Казалось, что ничто уже не имеет значения.
Он сжал медальон в ладонях, прижал к груди и закрыл глаза.
Долго ли продолжалось это беспамятство или нет, сказать было трудно. Очнулся Лопухин, когда кто‑то взял его за руку и принялся дергать. Иван открыл глаза и долго пытался понять, что происходит. Наконец сознание полностью вернулось к нему.
– Чего надо‑то, немчура? Чего не ушел?
Доктор дергал его за руку и испуганно оборачивался на поляну. Было темно.
«Весь день проспал», – сообразил Иван.
– Wolf! Wolf! – испуганным шепотом бормотал доктор. – Wolf!
Лопухин с трудом поднялся и увидел… На поляне, ярко освещенной лунным светом, стояли волки. Четверо. Трое взрослых и один молодой, уже не волчонок, но подросток, недавно вставший на охотничью тропу.
«Наган» сам прыгнул Ивану в руку.
Волки стояли полукругом. Светящиеся глаза сверлили двух измученных людей пристально. Зло.
– Вон пошли! – неожиданно для самого себя громко крикнул Лопухин. – Вон пошли!
Волки глухо зарычали.
Иван поднял «наган», но удержался. Стрелять в воздух?.. Или?.. Он прицелился в ближайшего волка. Тот, будто поняв угрозу, легкой тенью ушел в сторону. За кусты. Оттуда только глядели лютой злобой глаза…
Иван перевел прицел на другого. Но…
Поляна была пуста. Волки исчезли так же незаметно, как и появились.
Лопухин усмехнулся, потом захохотал, заливисто, от души. И, повинуясь неведомо откуда взявшемуся желанию, выстрелил вслед убежавшим хищникам.
– Рано пришли! Рано! Живой! Я еще живой! – Он толкнул доктора. – Пошли! Сожрут к черту… Пошли! Идем, значит, живы…
И снова потянулся лес.

33

Хутор не был заброшенным. Просто старым. Молодые деревья уже вплотную подобрались к забору, небольшое поле заросло травой. Только за огородом явно кто‑то присматривал, регулярно пропалывал, окучивал картошку. Неподалеку от дома стоял покосившийся сарай с просевшей крышей. Еще дальше, почти в лесу, стояла небольшая избушка, может быть, баня.
Иван с доктором лежали на границе леса.
– Никого не видно. Давно уж. Спят, что ли?..
Лопухин посмотрел на немца. Тот, отмывшийся в ручье, выглядел почти по‑человечески. Даже взгляд подслеповатых глаз не был таким затравленным, как вчера.
Утром Ивана отпустило. Неожиданно стало легче. Невидимый обруч перестал давить на лоб. Лопухин по‑прежнему не мог точно припомнить события последних дней, не знал точно, сколько прошло времени, но, по крайней мере, ему хотелось жить. Апатия, равнодушие и усталость куда‑то ушли. Остались там, на поляне с волками.
Вместе с желанием жить появился голод.
Утром они сделали остановку у ручья. Там они вымылись, и Иван долго изучал карту, стараясь разобраться в пометках, которые делал покойный капитан. Потом, определившись с направлением, военкор вел немца по лесу, и через несколько часов они вышли к хутору.
Которого на карте почему‑то не было.
Иван с досадой покосился на планшет. Что за ерунда, в самом деле?
– Делать нечего. Пойдем. – Лопухин поднялся.
Немец ухватил его за рукав.
– Stehe auf. Gehe. Dort das Essen.
Доктор выглядел неуверенно. И Иван уже подумал, как бы не пришлось снова хвататься за «наган». Но нет. Немец поднялся и, сложив руки за спиной, пошел вперед.
Пока шли к ограде, Лопухину все время казалось, что вот‑вот, прямо сейчас, в них кто‑то целит, приложившись щекой к теплому прикладу винтовки. Вот оттуда, из темного чердачного окошка с выбитым стеклом. Чувство было настолько реальным, что Иван начал пригибаться, прячась за доктором.
Однако никто не выстрелил. И даже собака не встретила их злым лаем. Будка стояла пустой.
Приблизившись к калитке, немец обернулся.
– Вперед… – Иван мотнул головой. – Вперед…
Калитка жалобно скрипнула и упала на землю.
– Да… Дверь, оказывается, прилагательна… – пробормотал Лопухин.
Они осторожно подошли к дверям. Иван отодвинул немца и постучал.
– Хозяева! Есть кто дома?
Он снова грохнул кулаком. Дом отозвался глухим эхом. Словно ударили по огромному роялю.
– Чертовщина… – пробормотал Лопухин и потянул за ручку.
Дверь отворилась легко, без скрипа.
Внутри было сухо, стоял густой, терпкий запах трав. Чистенько, прибрано. Посреди дома огромная русская печь. Стол. Какие‑то горшки. И фотографии на стенах.
Протиснувшись в дверь, немец остановился и замер. Иван глянул непонимающе. Доктор настороженно смотрел на противоположенную стену.
Лопухин посмотрел туда и вздрогнул.
Как он не заметил его сразу?.. То ли потому, что этот образ уже стал привычным, естественным, частью повседневной жизни? Как воздух, как возможность жить…
Со стены, с огромного портрета, такого Иван и не видел никогда, на них с внимательным прищуром и едва заметной улыбкой в пышные усы смотрел Сталин.
Лопухин выпрямился, развернул плечи. Все получилось словно само собой. Он поправил ремень, заправил рубаху и вдруг ощутил, какой он грязный и изодранный. Даже стыдно стало.
Немец кашлянул. Иван вздрогнул и оглянулся. Доктор смотрел в сторону. На стол.
Картошка в мундире. И соль.
В животе заурчало, будто стая котов, учуявших валерьянку.
Никогда в жизни Лоухин не ел ничего более вкусного, чем та картошка, которую они чистили дрожащими руками.
Когда первый голод прошел, Иван осмотрелся более внимательно. Кроме портрета Сталина, на стенах висели фотографии. Вот большая семья. Потом бравый казак: фуражка заломлена набок, кудрявый чуб, шашка, все как положено. Рядом молодая женщина, платок, руки аккуратно сложены на коленях. Не улыбается, смотрит серьезно, даже торжественно. Вот полуголые люди работают лопатами. Улыбки. Какой‑то канал… История.
На уголке портрета Иосифа Виссарионовича висел на простенькой бечевке православный крестик. Лопухин вздохнул и покачал головой.
Вдруг пришла в голову мысль, что дом он так и не осмотрел.
Лопухин забрался на печь. Пошевелил цветастые одеяла, старый армяк.
Пусто.
За печью обнаружилась лестница на чердак.
Лопухин посмотрел на немца. Тот жадно пил воду из большой кружки.
«Не убежит… куда ему. Слепой как крот. Хотя… Слепой‑слепой, а Сталина увидел, аж замер. Впрочем, такой портрет не увидеть…»
Иван взобрался по скрипучей шаткой лесенке. С некоторым усилием откинул люк. Сначала выглянул из‑за края, потом забрался наверх. Какие‑то сундуки. Под потолком пучки трав. Полка с толстыми книгами, покрытыми пылью. И пулемет «максим», глядящий стволом в окошко. В то самое, с выбитым стеклом.
– Вот те раз! – вымолвил Иван.
Позади бухнула крышка люка.
Лопухин обернулся. И в тот же миг завопил внизу немец.
Иван кинулся к люку, срывая ногти, вытащил из грязи железное кольцо. Потянул… Как влитая.
Грохнул кулаком. Рванул снова.
– Что за черт?!
Немец затих. Иван кинулся к окну, во дворе никого.
Лопухин вытащил «наган» и примерился уже окончательно вышибить раму, чтобы, в крайнем случае, спрыгнуть вниз.
– Эй! Кто там есть?! А ну, выходите, мать вашу! У меня граната тут!
В доме было тихо.
Иван напряженно смотрел на улицу и не увидел, как от стены позади него отделилась черная лохматая тень. Осторожно приблизилась, покачиваясь и дрожа…
Скрипнула доска.
Иван обернулся, и в тот же миг ему на лицо обрушилось что‑то вонючее, мягкое, гадкое. Навалилось, обхватило и толкнуло на пол.
Лопухин рухнул на спину. Замолотил кулаками. Но вонючая мерзкая масса давила на лицо, мешая дышать. Тошнотворно воняло тухлятиной и еще чем‑то, кажется, рыбой, водой, тиной. Будто лежалый утопленник всплыл перед грозой и страшной распухшей колодой прибился к берегу…
От этого пугающего омерзительного образа Иван забился, заверещал и наконец сумел выпростать из складок одежды «наган». Несколько раз ударил рукоятью туда, где среди тины угадывалось что‑то твердое, может, голова…
Тяжесть сразу пропала. Лопухин напрягся, выпростал руки, освободил лицо и с наслаждением вдохнул свежий воздух. Отталкиваясь ногами, отполз подальше от воющего непонятного клубка. Щелкнул «наган». Иван прицелился и, всхлипывая от омерзения, крикнул:
– Лежи, где лежишь! Пришибу! Сука!
– Дяденька, не стреляйте! Дяденька!
Из‑под старой, почерневшей от времени, рыболовной сети, которой на деле оказался «утопленник», высунулось чумазое детское личико. Испуганные голубые глаза.
– Ты что же, засранец?.. – Лопухин уронил руку с револьвером. – Сволочь… Он облегченно выдохнул. – Напугал как… Я чуть не помер.
– А если б и помер, так и черт с тобой, – вдруг огрызнулся мальчишка.
– Но‑но! Разговорился. А ну, вылезай, вниз пошли, – Лопухин дернул «наганом», но с боевого взвода оружие снял.
Странно, но люк открылся сразу. Иван ухватил мальчишку за ворот и спустился вместе с ним. Очутившись на полу, парень попытался убежать, но военкор держал его крепко.
На полу, прижатый вилами, лежал немец.
– А ну, отпусти мальчонку! – Вилы в руках держала старушка. Крепкая, из тех, что до последнего вздоха сами носят воду из колодца и помирают не в постели, а в поле. – Отпусти! А не то… – Она посильнее прижала немца к полу.
– Ну‑ну, – пробормотал Иван. – Ты не очень. Чего взбеленилась? Он меня, между прочим, чуть не убил.
Паренек снова попытался дернуться, Лопухин перехватил его за шею и легонько прижал.
– Ай…
– А ну, отпусти! – Старуха дернулась вперед.
– Ага. Я его отпущу, а он вон за топор схватится. И чего мне тогда делать? Вас обоих убивать, что ли? Ты всех так встречаешь? В вилы?
Старушка молчала.
– Ты мне немца не попорть. Он нужен еще. Извини, мать, за картошку… По лесу плутаем, уж черт знает сколько…
И только тут Лопухин вспомнил, что он до сих пор одет в остатки немецкой формы.
Иван разжал пальцы. Парнишка ужом выскользнул из‑под его рук и исчез в сенях.
Старуха отодвинула вилы. Немец обмяк и вроде как сознание потерял. Сомлел.
– Картошки не жалко… – проворчала бабка. – Сам‑то кто?
– Иван Лопухин. Журналист я. – Иван улыбнулся, стараясь понравиться. – Русский! – Он хлопнул себя по штанам. – Трофейное это.
– Трофейное… А с этим чего? – Старуха пнула немца. Тот даже не пошевелился.
– Врач. Немецкий. Военнопленный, так сказать. Так что обращаться с ним надо как полагается по… – Лопухин прикинул, слыхала ли бабка умное слово «конвенция». – В общем, аккуратно.
– С чего бы?
– Ну, военнопленный. Закон есть такой, про военнопленных. – Иван спрятал оружие. – И доктор к тому же. Нужный человек.
Старушка посмотрела на немца. Все еще зло, но уже как‑то иначе. Доктор.
Лопухин присел к столу. Осторожно, поглядывая на вилы в руках у бабки.
– Как звать‑то тебя, мать? – Он с отвращением понюхал руки. – Черт. Гадость какая… Чуть не удушил меня твой внучок…
– Не внучок он мне. Пришлый. С… – Она кинула быстрый взгляд на Ивана. – С деревни. Родственник.
Она вздохнула тяжело. Потом унесла вилы к дверям и выудила откуда‑то из‑под тряпок мутную бутыль самогона.
Иван тем временем поднял доктора на ноги и посадил на табуретку. Тот вяло хлопал глазами и испуганно косился на старушку.
Немцу не налили, он, впрочем, и не настаивал.
После первой последовала вторая…
– …а до нас не добрались. Старик мой как ушел в лес, так и не вернулся. Уж и не знаю… Ведь всю деревню под ножи пустили! Всю! – Бабка Пелагея стукала себя в грудь сухим кулаком. – И никого ж не осталось… Никого! Только племяш убег. Ничего мне не рассказывает…
Старуха говорила долго. И не Ивану уже, а так… сама себе, чтобы не забыть. Всю свою жизнь. Тяжелую, непростую. И гражданскую. И коллективизацию. И как комиссара в болоте утопили. И как потом дед пулеметом следователей шуганул. И как с обрезом в леса ушел, когда немцы деревню кровью залили…
– Вроде, говорят, и не собирались. Они быстро пришли. Сначала законы какие‑то свои установили. Землю обещали. Сельсовет только сожгли. Вместе с председателем и машинисткой его… Мужики возмутились. Но как‑то… сошло все. А потом ночью какая‑то особая часть пришла вроде бы. Племяш не спал. Видел грузовики… убег, когда закричали… – Пелагея посмотрела на немца. – Не убежит?
– Да куда ему… Слепой он, без очков не видит ничего.
– Колька! – крикнула старушка.
Мальчишка возник в дверях, как из воздуха.
– Присмотри, – бабка кивнула на немца. – Я пройдусь… Только не шалить! – Она взяла Ивана за руку. – Пойдем, покажу чего…
Они вышли на улицу. Уже темнело.
Старушка шла уверенно. Лопухин обратил внимание на неприметную тропинку, по которой шла Пелагея.
Вскоре они свернули в лес. Бабка все шла и шла, и Иван уже стал тревожиться, заведет старая… Но та вскоре остановилась.
– Вона, смотри.
Перед ними был небольшой овражек, наполовину заполненный водой. Мутная, темная водичка. В неподвижном воздухе стоял густой, жесткий запах гнили.
– Смотри, смотри… – Пелагея подтолкнула Ивана.
Тот сделал пару шагов к воде и отшатнулся.
Из‑под воды на него смотрело белое искаженное лицо. Волосы белыми пиявками развевались вокруг головы. И только тогда Лопухин увидел… всех.
Руки, лица, ремни, каски, автоматы, вздувшиеся мундиры…
Пруд был заполнен трупами.
Иван поспешно отошел в сторону, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
– Сколько?..
– Не знаю, – Пелагея пожала плечами. – Это еще старик мой. Когда они сельсовет пожгли. Так и начал, по одному. Потом, когда дед пропал, и я руку приложила. – Она усмехнулась и передразнила: – Млеко‑яйки… Вот вам, жрите.
– А почему? – тихо спросил Лопухин.
Старуха непонимающе поглядела на него.
– Я хочу сказать… что… – Иван с трудом подбирал слова. Одно дело писать про мелкобуржуазный элемент в газете, а совсем другое вот так, напрямую. – Чего ему был тот сельсовет? Вы же… ну…
– Под раскулачкой ходили?
– Ну да. Вроде бы…
– Э, милок, ты не поймешь, видать. Городской. Земля она для мужика – своя. Не потому что кулак, а потому что хозяин он на этой земле. Мужик, русский мужик хозяин, а не немец какой. У них там своя земля, у нас своя. И нечего…
– Уходить тебе надо, – прошептал Иван, стараясь не глядеть в сторону оврага. – Как тебя еще не спалили, не знаю.
– Жду вот, – старуха усмехнулась. – Мне не страшно. Я свое уж отжила. Вот попросить тебя хочу…
Они двинулись в обратный путь.
– Ты моего племяша забери с собой. Ему‑то помирать зачем? А мне легче будет, если буду знать, что одна… Он местные леса знает.

34

Ушли засветло. Хмурый мальчишка шагал впереди, по только ему известной тропке. За ним неуклюже двигался немец. Иван был замыкающим. Ствол «нагана» теперь почти все время смотрел доктору между лопаток. Как‑то естественно между ними расписались роли: пленный и конвоир. Больше не было даже намека на незримо возникшее панибратство, словно появление угрюмого парнишки разом перечеркнуло все человеческое, что Иван начал видеть в немце.
Изорванную форму пришлось выкинуть. И Лопухин, и доктор были одеты в гражданское, что от деда осталось. На предмет случайной встречи с немецким патрулем Иван доходчиво объяснил врачу, что сам он политрук и милости от оккупационных властей ему ждать нечего. Так что в первую очередь Лопухину придется пристрелить самого доктора…
Логику немец уловил и теперь послушно топал в середке.
Со стороны они выглядели обыкновенными местными, идущими куда‑то по своим делам. Таких на оккупированных территориях тысячи. По крайней мере, Иван на это надеялся.
– Куда идем‑то, дядя Ваня? – поинтересовался Колька на привале.
Дядей он называл Ивана с подачи бабушки. Сказано слушать дядю Ваню, значит, так и надо. Про досадную накладку при встрече никто не вспоминал. Хотя немец, может быть, и помнил, но молчал. Он вообще не говорил без надобности, за что Иван был ему благодарен.
– Да… – Иван прокашлялся. – Кабы знать. Партизанский отряд ищем, понимаешь? Уж сколько дней прошло… Они с лагеря снялись уже, наверное. Попали мы в переплет с этим фрицем.
– Его Фриц звать?
Иван пожал плечами.
– Шут его знает. Не было возможности спросить… Эй… Wie deinen Namen?
– Hans.
– И то хлеб. Ганс, значит. В общем, куда двигаемся, точно не знаю. На всякий случай на старую стоянку. Хотя я уверен, что нет их там.
– А стоянка‑то где?
Иван вздохнул.
– Поначалу я знал, где мы, но потом, когда на ваш хутор вышли, окончательно запутался. Может быть, ты просветишь… – Лопухин достал карту. – Смотри.
Они остановились, Колька покосился на бумагу.
– Не понимаю я в этом…
– А аэродром тут неподалеку имеется?
– Аэродром далеко.
Иван развернул карту.
– Давай посмотрим вместе… – Он ткнул пальцем в точку на карте. – Вот это аэродром. Тут Слоним. А вы где?
– Ну, про теткин хутор я не знаю… А вот… А вот Верхняя Сипуровка где?
Иван хмыкнул. Развернул бумажные складки карты. Разложил их на траве, сам присел на корточки. Через некоторое время Колька радостно вскрикнул:
– Вот она! Смотрите!
И Лопухин обнаружил, что прижимает пальцем совершенно иную точку на карте.
– Да… – Иван почувствовал досаду. – Ну, Миклухо‑Маклай, а аэродром здесь… Фух! От сердца отлегло. Правильно шел. Вот сюда нам надо!
Колька пожал плечами. Иван решил растолковать пареньку направление:
– Ну, смотри, тут аэродром, тут твоя деревня… Верхние эти… Сипуны…
– Сипуровка.
– Хорошо, пусть она. В общем, мы сейчас тут, а вот сюда, – Лопухин провел прямую линию веточкой, – нам надо прийти. – Он махнул рукой в выбранном направлении.
– Нельзя сюда.
– Почему?
– Болото тут. Большая топь.
– А обойти?
– Можно, только надо будет через поселок двигать.
Лопухин почесал в затылке.
– Уж лучше через болото. Никак?
– Дурное там место. Гиблое. – Колька отвернулся.
– Совсем‑совсем никак? – Иван чувствовал, что парень что‑то недоговаривает. – Ну, болото… А то через поселок с нашим немцем риск большой.
– Дурное место там, гиблое. – Парнишка глянул на Ивана и добавил поспешно: – Говорят так.
– Ну да, бабушкины сказки, – Лопухин усмехнулся, но внутри екнуло. – По краю пройдем?
– Ну, по краю… – Колька легко поднялся на ноги. – Пошли тогда. Чего расселись?

35

Болото. Наверное, невозможно передать щемящее ощущение трясины тому, кто никогда не видел плоской, неподвижной и вместе с тем отвратительно живой массы мха, воды, ила и еще черт знает чего. Болото похоже на время, оно бережно и коварно сохраняет все, что однажды попало в его цепкие объятья. Каждому хочется, чтобы вещи, ставшие прошлым, так там и оставались, не тревожили сон, не выплывали жутким мороком из темноты. Но болото времени имеет свое мнение на этот счет. И молчит до поры, пряча поглубже страшные находки. Делая их все страшнее и гаже. И только тени воспоминаний болотными газами дурманят голову тем, кто решается идти через эту огромную лохань грязи и воды, не живую и не мертвую.
Когда они вышли из леса, Иван понял, что имел в виду парнишка.
Местечко действительно гадкое. Страшненькое. Кривые уродцы деревьев. Предательская зелень мха. Горбы огромных кочек. И если редкая птица долетит до середины Днепра, то редкий лось пройдет через белорусское болото. Топь. Страшное и емкое слово.
Вода пристально смотрела в небо черными зрачками окон.
– Ну как? Пойдем? – Колька явно наслаждался произведенным эффектом.
Иван прочистил горло.
– Делать нечего. Давай. Краем только…
Паренек хмыкнул.
– А иначе и не получится. Дед мой и тот до середины не доходил. – Он двинулся вперед.
Иван подтолкнул немца и пошел следом. Под ногами чавкала грязь.
– А еще я историю знаю. Старую, – вдруг сообщил Колька. – Хочешь расскажу?
– Дыхание побереги, – грубовато оборвал его Иван. И добавил, желая смягчить грубость: – На привале расскажешь…
– Ладно, – неожиданно легко согласился парнишка.
Идти краем болота было не так уж сложно. Почва под ногами еще не налилась водой, легко пружинила, словно подталкивая сапог. Мальчонка топал впереди, как заведенный, выдерживая бодрый ритм. И если к кому и относился совет поберечь дыхание, так это к самому Лопухину, а немец так и вовсе уже дышал тяжело, то и дело утирая пот со лба.
Иван на ходу оглянулся. Далекая линия леса. Бескрайняя топь, по краю которой они шли, только на первый взгляд казалась плоской. То тут, то там из болота вылезали какие‑то бугры, не то холмы, не то кочки‑переростки, чахлые деревца сбивались в рощицы.
– Что это там? – спросил Иван.
Колька обернулся, окинул взглядом болото.
– Холмы, что ль?
– Да.
Парнишка передернул плечами, но не ответил.
– Откуда холмы на болоте? – снова, из упрямства, спросил Иван.
– Дыхание побереги, – ответил Колька. В его голосе слышалось скрытое торжество.
«Вот стервец!» – подумал Лопухин, но вслух ничего не сказал.
За спиной надрывно закричала птица. Иван резко обернулся. Встал как вкопанный.
Но ничего. Только лес. Темная громада.
– У меня дурное чувство…
– Я ж говорил, поганое место, гиблое. – Казалось, Колька был доволен.
– Поговори мне. Место поганое… Сейчас везде такое место.
Невдалеке по верхушкам деревьев перескакивала любопытная сорока. И вроде бы тишина… Но что‑то было не так, будто неясное предчувствие большой беды вдруг навалилось на плечи, притиснуло к земле, сдавило в тисках. Захотелось бежать, метаться загнанной в угол крысой.
Ивану внезапно пришло в голову, что они зажаты между лесом и болотом.
– Слушай, Коля… А вообще, если в болото уйти, то сумеешь?
– Ну… Сумею. Мне дед много показывал всякого. Тут еще старые гати есть. Древние. Самые верные, кстати. Болото – оно ходит. Как дышит. То есть тропка, то нет. А старые всегда есть. Только знать надо, куда идти, а куда нет.
– Ты знаешь?
– Знаю, – ответил Колька с гордостью.
– Это хорошо, это молодец. – Иван напряженно всматривался в темноту леса. – Проведешь? Если что…
– Ну, если что… то конечно. – Голос у парнишки был неуверенный. – Хотя не хочется.
– Может, и не придется. Пошли пока в обход, – Иван махнул рукой.
Страх отступил. Чье‑то пристальное внимание, которое так напугало Лопухина, ослабло. Будто кто‑то огромный, могущественный посмотрел на них сверху, в титаническое увеличительное стекло… а потом отвернулся.

36

Собаки залаяли неожиданно и, как показалось Лопухину, прямо за спиной. Он вздрогнул, испуганно обернулся. Темная полоса деревьев, до того казавшаяся далекой, вдруг приблизилась, нависла над головой мохнатыми ветвями.
– Облава… – прошептал Колька и вынул из сапога нож.
– Собираешься против автоматов с финкой? – поинтересовался Иван.
– Я просто так им не дамся.
Лопухин хмыкнул, но внутри все перевернулось, колени ослабли. Словно ища поддержки, он обернулся в сторону болота. Краем глаза поймал взгляд немца. В этом взгляде читалось… читалось такое, от чего страх прошел мигом, а вместо него накатила злость.
– Что зыркаешь? – рыкнул Иван. – Даже не надейся, я тебя первым положу! Или вот он порежет…
Доктор молча отвернулся.
Псы брехали все ближе. Облава двигалась широкой цепью, нечего было и думать попытаться обойти ее. Маловероятно, чтобы охота шла конкретно на Лопухина, слишком мелкая цель, скорее всего, фашисты прочесывали лесной массив в поисках уцелевших красноармейцев. Брезговать старшим политруком тоже никто не станет. Заодно в расход пустят и парнишку.
– Коля, в болото давай! – Иван ткнул немца стволом в спину, мотнул головой в сторону трясины. Доктор испуганно вздрогнул. – Не дрейфь! Двигай.
Мальчишка уже пробирался между зарослями осоки. Остановился около худенькой, но высокой березки, наклонил, махнул ножом по сгибу. Бойко срезал тонкие веточки с верхушки.
– Я на вешки пойду. Я знаю где. Только до них дойти еще надо. Так что вы за мной идите, но не близко. Если провалюсь, за палку цепляйтесь.
– Знаю, знаю… – Иван нервно оглядывался. Ему казалось, что вот‑вот он услышит немецкую речь, а за ней и резвый стрекот «вальтеров». Под ногами пока было твердое дно, хотя двигаться приходилось по колено в ледяной воде. – Ключи тут, что ли?!
Через десяток метров Колька резко остановился, потыкал палкой перед собой и по сторонам. Свернул влево. Твердое дно исчезло. Странное ощущение: под ногами будто бы… ничего. Все та же вода, которая теперь доходила до щиколоток и была значительно теплее. Но там, ниже, ничего. Лишь упругая зеленая масса, медленно продавливающаяся под подошвой.
Когда Иван ступил на болото, сердце испуганно екнуло, в желудке образовалась тянущая пустота. Как‑то вдруг стало ясно, что под ним яма. Здоровенная, забитая грязью, торфом и сплетенными корнями мха…
– На кочки не наступай, – через плечо буркнул Колька.
– Нам бы спрятаться… – Идти было трудно. Лопухин тяжело дышал. – До того холмика дойдем?
Колька остановился, посмотрел в указанном направлении. Там, метрах в шестидесяти, над водой возвышался не то холм, не то чрезмерно разросшаяся кочка с какими‑то кустами на верхушке.
Собачий лай приближался.
– Дойдем, – Колька сплюнул и снова пошел вперед.
– Эй, – Иван последовал за ним, толкая перед собой немца. – Ты куда? Нам же левее…
– Бочаг там, буча. Обойдем.
– Как скажешь, – Лопухин нервно оборачивался. От взбаламученной воды поднимался тяжелый, неприятный запах. На взгляд Ивана, болото везде было одинаковое. Только там, где скрывалась таинственная буча, ряска была более зеленая, веселенькая.
Они прошли метров двадцать прямо, потом резко свернули налево и, погружаясь по пояс в ставшую внезапно невыносимо вонючей воду, с трудом передвигая ноги, проползли еще метров тридцать. Потом Колька раскинул руки и лег на зелень мха. Упираясь руками, пополз вперед. До бугра оставалось совсем немного.
Иван толкнул немца, шевелись, мол, и сам повторил маневр мальчишки. Ноги удалось вытащить из болотины далеко не сразу. Лопухин наглотался воды и грязи. Что‑то омерзительно скользнуло под штаниной. Иван подумал про пиявку, прикинул размер и постарался эту мысль забыть…
Ползти было трудно. Руки продавливали мох, наружу лезла черная вонючая жижа. Но что‑то там, внизу, было. Ладонь нащупывала какой‑то омерзительный холодец, который играл тут роль дна. Расставленные пальцы – сейчас Иван даже пожалел, что у него нет между ними перепонок, – щекотали поднимающиеся из глубины пузырьки. Пару раз из‑под руки вывернулось что‑то живое.
Казалось, что они ползут вечность, оставаясь на одном месте. Будто в болоте образовалось неведомое течение, стоит только остановиться на минуту, и их снесет, отодвинет от спасительного горба…
Взгорок был мал. На нем едва‑едва помещался один человек. Иван, ни слова не говоря, подтолкнул к нему Кольку. Сунул ему в руки «наган» и подтащил немца к самым ногам паренька.
– Если хоть слово от него услышишь, стреляй.
Колька молча упер ствол в голову доктора. Иван накидал на немца каких‑то веток, травы, мха. Тот молчал, только щурясь и не мигая, смотрел в глаза пареньку. Тот взгляда не отводил.
Вроде бы у холмика имелось какое‑то основание, но Ивану на нем места уже не было. И он что было сил ухватился руками за чахлый кустик, кинул рядом Колькину палку и по самую грудь погрузился в болото таким образом, чтобы бугор оставался между ним и лесом.
Облава была совсем рядом.
Иван, уходя все глубже в болото, видел, как из леса появились сначала овчарки, а затем солдаты. Псы дергали поводки, рвались вперед, но остановились на границе воды.
Офицер спрятал пистолет в кобуру и поднял бинокль.
Иван втянул голову в плечи и ушел в топь по плечи. С ужасом он понял, что под ним нет дна. Что тот зыбкий холодец, по которому они ползли все это время, тут кончается, и ноги, не встречая сопротивления, уходят вниз все глубже и глубже. Сведенные судорогой пальцы намертво вцепились в кустик, в траву, в воздух! Сейчас он схватился бы за что угодно, хоть за гадюку, лишь бы удержаться на поверхности.
Тем временем офицер пристально разглядывал болото. И уперся взглядом в бугор, за которым спрятался Лопухин.
Иван не знал, видит ли фашист их следы, оставленные на поверхности болота, но ему казалось, что он чувствует этот взгляд… Физически.
Лопухин зажмурился и ушел в грязь по ноздри.
Трясина тянула и тянула. К себе.
В себя.
И теперь приходилось напрягать все силы, чтобы не провалиться глубже. Кустики, которые ухватил Иван, едва держались своими тонкими корешками.
Лопухин закрыл глаза.
Офицер на берегу внимательно осмотрел березовый пенек, оставленный Колькой. И снова уставился в бинокль. Собаки потихоньку успокаивались. Солдаты, пользуясь паузой, закурили.
Доктор шевельнулся, у него затекли ноги. Но Колька сильнее прижал ствол к его покрытому мелкими каплями пота лбу. На перемазанном лице парнишки играли желваки.
Офицер коротко прогавкал команду, и несколько коротких очередей прокатились грязевыми фонтанчиками по болоту. Одна прошла совсем близко от Ивана. Тот не шелохнулся. И не потому, что не чувствовал страха. Нет. Он просто не мог. Все силы уходили на то, чтобы не уйти в трясину совсем.
Снова затявкал «шмайсер». Доктор вздрогнул и зажмурился.
Но нет… Немцы стреляли, что называется, наудачу.
Вскоре цепь развернулась и ушла в лес. Но беглецы не шевелились до тех пор, пока не стих собачий лай.

37

Весь день они перли через болото. Колька каким‑то образом находил дорогу. Несколько раз он резко менял направление, возвращался. Но всегда они шли по твердому, если так можно назвать пружинящие и медленно уходящие из‑под ног корни, торф, упругий холодец грязи. Провалился один раз только немец, который сослепу сделал пару шагов в сторону. Жижа мигом разошлась, и он ухнул по самую грудь, еле вытянули.
Каждый шаг отзывался болью в мышцах. От болотной вони слезились глаза и шла кругом голова. Иван уже не обращал внимания на гадюк, отдыхающих на сухих кочках, на пиявок, впившихся в ноги, весь мир сузился до грязной спины доктора, что маячила впереди.
Иногда они слышали далекий лай и выстрелы. Тогда все трое останавливались, пригибаясь, искали, где спрятаться, чтобы переждать.
Несколько раз немец спотыкался, падал, говорил, что больше не может, но Лопухин молча поднимал его за ворот и пинками гнал вперед. Говорить сил не было. Надо было идти вперед. Только идти. В болоте нельзя стоять.
Когда Колька остановился, Иван ударился в спину вставшего следом доктора.
– В чем дело?! – прохрипел Лопухин. – Чего встали?
Колька молча кивнул вперед.
Там прямо посреди черной воды торчали длинные жерди и был проложен настил.
– Гать. Старая.
Иван молча осмысливал услышанное. Гать. Дошли.
– А немцы на нее выйти могут?
– Не знаю. – Колька пожал плечами. – Могут. Если найдут.
– А стоим чего? – спросил Иван, хотя меньше всего на свете ему хотелось куда‑то идти.
Парнишка засмеялся. Странный это был смех, сухой.
– Иди, если знаешь как.
Иван присмотрелся. Гать стояла посреди воды, опираясь неведомо на что. Вокруг были натыканы жерди, на первый взгляд безо всякой системы. Зеленый ковер мха кончался прямиком у ног Кольки. Дальше…
Иван подошел ближе.
Вода была черная, но прозрачная. Было видно, как уходит вниз переплетение корешков, грязи и еще черт знает чего. А дальше… Ничего. Только черная вода. Глубокая. Там, в глубине, будто бы перемешивалась слоями тьма. Завораживающий, тянущий, зовущий к себе водоворот.
– Долго не смотри. – От Колькиного голоса Иван вздрогнул. – Дуреть станешь. Тут многие дуреют. А потом прыгают.
Лопухин потряс головой. В голове действительно будто туманом затянуло.
– А переплыть?
Парнишка косо усмехнулся, огляделся, палкой подтянул к себе неведомо откуда взявшийся тут обломок дерева.
– Смотри, – и кинул его в черную воду.
Деревяшка как ни в чем не бывало закачалась на поверхности.
– Тут дыры в земле. Наши рассказывают, это черт когда‑то вилами сюда тыкал, из злости, что его архангел Гавриил обхитрил. С тех пор тут дыры бездонные и вся вода туда уходит. В это болото три реки впадают. И ручьев не счесть. А совсем ничего не вытекает. И не переполняется. Все уходит вниз, в чертовые дыры.
– Да ерунда это все! – Лопухин посмотрел на мальчишку. Тот стоял, опустив руки. Под глазами круги. Переход по болоту дался ему не легко. – Ты что же, веришь в эту бесовщину?
Колька промолчал, а немец схватил Ивана за рукав.
– Ну, что еще?! – Лопухин посмотрел на доктора.
Тот завороженно смотрел куда‑то вперед.
Иван обернулся и успел заметить, как исчезает деревяшка в черной глубине. Сказать, что это было страшно, значит, не сказать ничего.
– Черт… Как же это?.. – Иван посмотрел вниз и обнаружил, что ушел в воду по колено. Завозился, переставляя ноги, жижа с чавканьем отпустила, но сразу затянула ногу снова, еще глубже. – Стоять нельзя! Потонем к черту! Как туда попасть?!
– Старики говорили, – Колька отошел немного назад от провала, – что вешки тут поставлены не просто так, а с умыслом. Только знать надо… В совсем древние времена по этим гатям окрестные деревни уходили в болото, чтобы прятаться. Если война.
– А вешки где?
Колька махнул рукой на жерди.
– Вона. Только некоторые – фальшивые.
– А как же узнать?!
– Не знаю. Пробовать надо. Веревку бы…
– Ремни можно. Ну и рубашки свяжем рукавами, пойдет?
– Попробуем… Только устал я очень… – И Колька посмотрел на Ивана так… так, как смотрят дети. От этого взгляда в Лопухине все перевернулось, и он отвернулся.
«Стоять нельзя, нельзя стоять! – напомнил он себе. – Только не стоять!»

На создание импровизированной веревки ушли не только рубашки, но и штаны. Голый Колька сидел на какой‑то кочке и смотрел, как немец с Иваном вяжут вместе рубашки, штаны, проверяют на разрыв, перевязывают.
– Ну что? – кивнул ему Лопухин, когда работа была закончена. – Отдохнул? А то вечер уже…
Парнишка молча встал, поднял конец веревки, придирчиво подергал узлы. Потом, не сказав ни слова, обвязался и, промеряя дорогу перед собой шестом, полез в воду. Иван с доктором встали на краю провала, страхуя парня.
До первой вешки мальчишка дошел легко, погрузившись в черноту только по пояс. Но дальше шест ушел вниз, и Колька повернул назад.
Одна из вешек сама собой ушла в воду при приближении Кольки, и тот вздрогнул и резко отступил. Через некоторое время жердь медленно показалась над поверхностью воды. Будто кто‑то вытолкнул ее из глубины…
К следующей парнишка не пошел. На вопрос Ивана он ответил коротко:
– Поплавок.
Лопухин присмотрелся и понял, что вешка просто плавает на поверхности воды, медленно дрейфует.
– Как же она не потонула?
Колька пожал плечами и двинулся дальше.
Ему удалось успешно пройти пару вешек, которые, смыкаясь верхушками, образовывали своеобразные ворота. Впереди была еще пара таких же. И еще одна, с рогаткой на конце, приметная. Иван уж было поверил, что это и есть та самая дорога. Поверил и Колька. Шаги его сделались уверенными, на какой‑то момент показалось, что уровень воды понижается. Он прошел еще пару метров. Вошел во вторые «ворота».
И… провалился!
Парнишка ухнул в черную воду с головой, будто из‑под ног ушла опора. Закачались предательские жерди.
Иван вцепился в веревку и, толкаясь ногами в зыбкий кисель болота, потянул. Немец пыхтел сзади. Они тянули, тянули. Один шаг, второй…
На поверхности показалась Колькина голова. Он шлепал по воде руками, вздымая тучи брызг. Снова ушел вниз. Наконец вынырнул, будто оттолкнулся от чего‑то, и поплыл к товарищам. Ивану оставалось только травить веревку, подтаскивая парня ближе к себе.
«Обошлось…»
И тут что‑то произошло. Колька вскрикнул. Забился. Его ноги ушли вниз. Бестолково колотя руками, парень снова погрузился с головой. Лопухин потянул…
Снова показалась голова мальчишки.
– Ой, тяните! – звонко закричал он. – Ой, тащит!..
Лопухин с доктором дернули что было сил. Иван с ужасом ощутил сопротивление, какое бывает, когда на удочку попалась крупная рыба, всеми силами уходящая на глубину. Черная бездна не хотела отпускать добычу, бреднями были местные истории про чертей или не бреднями…
Они все‑таки вытащили обессилевшего парня на сухой участок. Колька едва дышал, но был жив.
– Чертовы ворота. Чертовы ворота… – шептал парнишка, хватая воздух ртом.
– Что за ворота? – Ивана била крупная дрожь.
Но Колька не ответил, а только мотал головой и повторял:
– Чертовы ворота…
Наконец, немного успокоившись, парень поднялся на ноги. Перебрался к своей кочке. Сел на нее, как курица на насест. Прошептал:
– Знаю дорогу…
– Какую, к черту, дорогу? – Иван почувствовал раздражение. – Все вешки проверили. Все! Надо другой какой‑то путь искать. В обход, что ли. Не одна же тут гать…
– Гать, может, и не одна. Да только где ее найдешь?
Лопухин пожал плечами.
Колька махнул рукой на вешку, которую проверил первой:
– Там идти надо.
Лопухин промолчал. Сил говорить уже не было.
Парнишка поднялся, скинул страховочную веревку, подхватил шест, который ухитрился не потерять, и двинул к вешке.
– Эй! Куда?! Веревку! – Иван кинулся следом, но Колька только отмахнулся и ступил в черную воду.
До первой вешки он дошел легко. Потом промерил глубину, окунув руку по самый локоть. Удовлетворенно кивнул и нырнул. У Лопухина только сердце екнуло.
Однако меньше чем через минуту голова парня показалась на поверхности метрах в пяти от первой вешки. Он поднимался все выше и наконец встал. Вода едва доходила ему до колен.
– Поднырнуть надо! – крикнул он, помахав рукой.
Позади жалобно заплакал голый немец.

38

Стоять на твердом, хоть и колышущемся настиле было непривычно и очень приятно. После болотного холодца, после уходящей из‑под ног вязкой бездны кругляк, обвязанный толстой веревкой, был чем‑то вроде асфальтового шоссе в сравнении с пыльной, ухабистой и грязной грунтовкой.
Гать была узка. Бревенчатая тропка шириной в метр, не больше, проложенная от островка до островка, которые неведомо как образовались в бездонной черной яме.
При каждом шаге через щели поднималась вода, но гать держала.
Взобравшись на спасительную дорогу, Иван, немец и Колька долго лежали на бревнах, разглядывая синее небо. На торчащие жерди они развесили мокрую одежду. Солнце хоть и близилось к закату, но припекало основательно.
Развязав вещмешок, полученный от бабки Пелагеи, Лопухин обнаружил, что краюха хлеба промокла начисто, пропиталась гнилой водой и грязью. Однако аккуратно завернутые в тряпицу куски сала вполне можно было есть. А уж трем банкам тушенки точно совсем ничего не сделалось. Иван отложил сало на потом, ножом вскрыл банку. Протянул Кольке…
– Давай, проводник, жуй. Нам еще тут куковать, пока одежонка высохнет. А то еще заболеть не хватает…
Парнишка принял банку. Покосился в сторону своих штанов.
– Ложку утопил…
Иван протянул ему нож.
– Пиявку отцепи… – буркнул парнишка.
Иван провел рукой по бедру и с отвращением натолкнулся на скользкий бугорок. Да не один.
– Дрянь…
Пиявки отваливались легко. Насосавшиеся, сытые, лоснящиеся, они, мерзко извиваясь, исчезали в черной воде.
– А ты‑то как?
– Ко мне не липнут, – пробурчал Колька с набитым ртом. – Ты лучше этого проверь…
Он указал ножом на доктора.
– Эй, геноссе! – Иван махнул рукой, вставай, мол.
Немец послушно поднялся.
– Ох, елки… Дрянь какая…
К тому времени как Иван помог Гансу счистить кровососов, Колька уговорил треть банки и протянул ее Ивану. Тот подвинул еду немцу. Доктор посмотрел испуганно, но принялся жадно есть с ножа.
«Надо бы «наган» вытащить… – мелькнула у Лопухина мыслишка. – Черт его знает, что он с ножиком удумает…»
Но немец вел себя примерно, точно так же, как и Колька, отъел третью часть и вернул банку Ивану.
Тушенка показалась Лопухину невероятно вкусной. Будто бы и не ел ничего подобного…
Доев, Иван швырнул банку в воду и осторожно, чтобы не сверзиться в черную воду, пошел посмотреть на карту, что сушилась, разложенная по бревнышкам, в наиболее сухом и устойчивом месте.
– Ничего, вроде бы что‑то разглядеть можно. И компас не утоп. Не так все плохо, слышь, Колька?
– Неизвестно еще, куда эта гать нас выведет.
– В смысле?
– Ну, дорожка же не напрямки идет. Где можно было поставить, поставили. А дальше уж… – Парнишка развел худыми руками.
– Да… Положеньице… – побормотал Лопухин. – Ну, от фрицев ушли, и то ладно.
– А еще гать бывает разная.
– В смысле?
– Ну, не одни ж мы такие умные. Мало ли кто может на нее взобраться. Да и входы на гать не все такие сложные, есть и простые. А где‑то, мне дед говорил, так она вообще из леса начинается. Только никто не знает где. Даже дед не знал. Говорили просто. – После еды мальчишка блаженно растянулся на бревнах. Было видно, что чувствует он себя героем и нисколько этого не стесняется.
– Ну и?
– Так вот, некоторые гати ведут в самую топь. Хуже этой. А некоторые по кругу водят. Иногда проваливаются. Иногда место меняют, плавают.
– Прям минное поле, а не болото, – зло буркнул Иван. – А мы на какой?
Колька легкомысленно пожал плечами:
– Кто его знает? Это, может, и неправда все. Может, просто байка такая, чтоб пацанва в болото не лазила. Мы, правда, все равно ходили. Особенно по осени.
– Так, погоди, а определить как?
– А никак.
– Ну, а дед тебе ничего такого не говорил? Это ж лабиринт какой‑то…
– Говорил что‑то… – Паренек неуверенно вздохнул. – Да я не помню, так чтобы все целиком. Он все обещал показать, мол, говорить – это одно, показывать надо. Не успел.
– Положеньице…
Лопухин задумался. Получалось, что гать была не спасением, а лишь очередным витком жуткого пути.
Бревнышки дороги в болоте теперь не казались надежными, ограждающими от бездны. Они были ее частью, готовой в любой момент уйти из‑под ног.
Откуда‑то издалека донеслись раскатистые «тах‑тах‑тах». Немец встревоженно приподнялся.
– Лежи… Не надейся… – буркнул Иван. – Болото, звуки далеко разносит. Sumpf. Die Laute weit.
Доктор часто закивал, но озираться не прекратил.
– Черт… – Лопухин вдруг почувствовал, что ему становится холодно. – Идти надо.
– Куда? – поинтересовался Колька.
– Ну, ты ж у нас тут абориген! – озлился Иван, но потом взял себя в руки. – Да шут его знает… Попробуем эту гать чертову. Другого варианта все равно нет. Ведь нет?
– Ну, – парнишка сморщился. – Разве только через болото, но это до ближайшего бочага. Ухнем, только ряска закачается. Гать хоть и мудрена, но все ж надежней, чем наобум переть. Все‑таки люди делали.
Именно этот последний довод и настораживал Лопухина. Потому как никакая природа не наворотит столько, сколько может наломать человек.
Он потрогал одежду.
– Не высохла. Но хоть чистая… На себе досушим. Пошли.

39

Идти по бревенчатой гати оказалось не так уж и удобно, как показалось на первый взгляд. Необходима была определенная сноровка, чтобы не свалиться с дорожки. Гать явно неоднократно ремонтировали, подбирая иногда бревна разного размера. Несколько раз Иван спотыкался, едва не падая в черную воду, но все же удерживал равновесие.
Поначалу гать вела их в нужном направлении. Однако через некоторое время тропа стала плавно загибать в сторону. А потом и совсем завернула.
– Плохо дело, следопыт. – Иван остановился. – Не туда нам.
– Тут бочаг огромный. – Колька почесал живот. – Гать краем его обходит.
– Бочаг?
– Ну да. Ямина такая. Здоровенная. И дна нет.
– Как это – дна нет? Байки опять?..
– Нет, камень упал. С неба. Я слышал, что сюда даже научная экспедиция была. Только, я думаю, сказки это…
– Во как? – усмехнулся Иван. – Что ж, по‑твоему, метеоритов не бывает?
– Бывают. – Следопыт Колька пожал плечами. – Только сюда они не падали.
– С чего ты взял?
– Да Василь это все придумал. Мол, видел сам, как с неба здоровенная каменюка в болото ухнула. Потому и гать это место обходит. И про ученых он набрехал.
– Ну…
– Вот тебе и ну, гать когда ставили? А Василю лет семьдесят всего… Было.
Последнее слово прозвучало так, что у Лопухина отпало всякое желание вызнавать, что там еще с этим дедом связано. Ничего хорошего, видать.
– Ладно, бочаг так бочаг. Пойдем дальше…
– Пойдем, – легко согласился мальчишка и себе под нос добавил: – А может, яма в другом месте…
Иван предпочел эту реплику не услышать. Вариантов, впрочем, все равно не было. Однако вскоре гать начала снова возвращаться к прежнему направлению, и Лопухин повеселел. Двигаясь напрямки, даже такими странными зигзагами, они экономили кучу времени.
Дважды гать обрывалась, выходя на относительно сухую поверхность. Пока Колька искал продолжение дороги в болоте, Иван с немцем лежали не в силах сдвинуться с места.
– Парень, ты когда‑нибудь устаешь? – поинтересовался Лопухин.
– Бывает. Если голодный… А если поем, то могу долго еще…
– Лихо.
Уже в сумерках они вышли к перекрестку, куриной лапой раскинувшемуся на зеленом просторе, казавшемся бесконечным.
– Приехали. Что говорят на этот счет старики?
Колька скривился:
– Ничего не говорят…
Гать привела их на небольшой островок, как раз достаточный для того, чтобы на нем можно было устроиться втроем. Однако дальше в болото уходило сразу три дороги, две из которых вели в нужном направлении.
Колька явно растерялся.
Иван покосился на немца, бессильно опустившегося на жесткую траву.
– Ладно. Ночуем тут. Вон и сушняк какой‑то имеется. Костерок запалим, на всю ночь не хватит, но тушенку разогреем.
– Ага, – фыркнул мальчишка. – А спички у тебя непромокаемые?
– Обижаешь… – Иван чиркнул колесиком бензиновой зажигалки. Заплясал маленький огонек.
– Ух ты!
– Немецкая. – Иван вспомнил, при каких обстоятельствах попала к нему эта вещь. Вспомнил капитана. Как он лежал, накрытый телом врага… – Трофей, можно сказать.
Вскоре на островке весело потрескивал небольшой костерок. Лопухин вскрыл банку тушенки и пододвинул ее к огню.
– Кстати, спросить хотел, а чего это там за рисунок на бревнах был? – поинтересовался Иван у Кольки.
– Какой рисунок? – Парнишка озабоченно рассматривал подошву своего сапога. – Развалится скоро… Эх… Обидно. Совсем ведь новые.
Иван оттянул подошву на своем, показав «крокодила».
– Подвязать надо. – Он махнул рукой в сторону гати, по которой они пришли на островок: – Вот там рисунок был. Прямо посредине. Ну, будто вырезанный. Ступню напоминает. Грубо так, но вообще похоже. Может, знак какой, для верной дороги?..
– Ступня?! – Колька вскочил. Немец испуганно вздрогнул и отодвинулся.
«Как бы не сбрендил геноссе… – Лопухин покосился на доктора. – Спокойный что‑то слишком».
– Ну да, ступня. Будто след на песке. Только резаный.
– Где? – Колька подхватился, метнулся в сторону гати.
– Куда, дурак! Темнотища, утопнешь к черту!
Парнишка вернулся, заметался, срывая траву, какие‑то мелкие ветки. Потом сунул все это хозяйство в огонь и с этим импровизированным факелом пошел к болотной дороге. Иван обеспокоенно двинулся следом.
– Где? Где ты его видел?
– Да тут, неподалеку… Да буквально… Погоди! – Но Колька уже топал по гати, глядя под ноги. – Где‑то там, черт, да подожди ты!
Но парнишка уже остановился. Присел.
Подойдя к нему, Иван заглянул через плечо.
– Ну да. Он самый!
– Черт… – Колька провел рукой по грубым вырезам.
– Действительно же след напоминает. Да?
– Да… И не один. Вона, смотри, тут… Там… Только слабее.
Паренек поднялся, попятился. Поднял догорающий факел выше. В его контрастном, мечущемся свете было видно, что почти вся гать изрезана следами. Большими, маленькими. Где‑то просто полустертыми царапинами.
– Что это? Вроде днем я только одну ногу видел…
Факел догорел. Колька вздрогнул и кинул его в воду. Зашипело. Стало темно.
Очень осторожно они развернулись и отошли к островку.
– Так что это? – тише спросил Лопухин. Волнение мальчика передалось и ему. По спине побежали мурашки. – Что это?
– Знаки, – прошептал паренек. – Вот занесло так занесло!
– Эй… – Иван помолчал, а потом спросил: – Ты чего? Куда занесло?
Колька ответить не успел. Истошный, полный ужаса вопль донесся от костра. Метнулась тень. Еще одна!
Иван хлопнул себя по боку, но «нагана» не обнаружил.
– Кретин!
Он выхватил нож и кинулся к костру.
Немца около огня не обнаружилось.
– Ганс… – почему‑то шепотом позвал Иван. Сзади осторожно подошел Колька. – Ганс… Не дури…
Внезапно он сообразил, что стоит в круге света. Трудно представить себе лучшую мишень. Лопухин сдвинулся в темноту, на самый край островка.
– Лишь бы дальше не пошел… Утопнет.
– И черт с ним… – прошептал Колька.
– Нет, брат. Нет… Мне его живым довести нужно. Живым…
– Да на кой черт он сдался?
– Потому что он врач. – Иван, стараясь не шуршать, двигался в темноте, осторожно проверяя почву ногой перед тем, как наступить. – Врач, понимаешь…
Парнишка промолчал.
Где‑то впереди послышалось шуршание. Потом кто‑то всхлипнул.
Иван почувствовал, как волоски на спине становятся дыбом. Ноги предательски ослабли. Одно дело стрелять в человека из пистолета, а совсем другое напасть на него с ножом. Да и резать немца особо было не за что. Вел он себя примерно, даже помогал. Возможностями для побега не пользовался, хотя были, были…
«Лишь бы он палить не начал… Если не будет стрелять, вдвоем справимся. – Иван продвинулся еще на пару метров, замер, прислушиваясь. – Интересно, а чего он орал?»
Где‑то далеко на болоте заухала птица. Лопухин вздрогнул.
– Сова… – прошептал сзади Колька. – Сова…
– Сам знаю, – зло отозвался Иван. Ему показалось, что парнишка хочет успокоить его. Нашел время!
Впереди вырисовывалась темная масса. Лопухин напрягся.
В темноте послышался странный звук…
Всхлипывание!
Что за ерунда?!
Иван приготовил нож и крикнул:
– Ганс!
Сразу присел, напрягся для прыжка. Но выстрела не было. Только вскрикнул кто‑то испуганно впереди.
Сделав еще пару шагов, Лопухин споткнулся о плачущего немца. Тот бормотал что‑то неразборчивое. Нес какую‑то околесицу, путал слова и, пока Иван обыскивал его, стоял с поднятыми руками.
«Нагана» у доктора не обнаружилось.
– Где «наган»?!
Ганс только мотал головой и плакал.
– Что случилось?
Вместе они вернулись к гаснущему костру. Колька подкинул веток. И в свете огня Лопухин с облегчением обнаружил свое оружие, аккуратно завернутое в ткань вещмешка.
«Сам же его туда и положил, идиот!» Он с облегчением засунул револьвер в кобуру и веточкой вытянул из костра банку с тушенкой.
– Ужин! А то мерещится с голодухи черт знает что. – Иван воткнул нож в мясо и кивнул Кольке: – Давай, следопыт. Дави.

40

Парнишка ел без аппетита. В свете костерка Иван видел, что Колька постоянно озирается, таращится в темноту, словно перепуганный совенок, подолгу застывает с ножом в руке. Вроде как прислушивается.
Немца колотила крупная дрожь. Он что‑то бормотал, но Иван никак не мог понять, на каком языке. Да и к кому обращался доктор, тоже было не ясно. От своей преподавательницы немецкого Лопухин узнал, что в Германии существует масса диалектов, настолько различных, что говорящие на них люди могут друг друга не понять. Иван припомнил, как тогда удивился и не поверил учительнице. Как же такое государство может существовать? Оказалось, может. И не только существовать, но даже завоевывать другие страны. Представитель этой разноговорящей нации сидел сейчас у костра и, начисто позабыв берлинский диалект, кутался в пиджак Лопухина.
– Ну, ребята, вы даете, – пробормотал Иван.
Он почувствовал, что нервное настроение передается и ему, словно простуда. Перепуганный парнишка, немец на грани истерики… Чтобы как‑то разогнать идиотский, упрямый страх, Лопухин встал, с хрустом потянулся, несколько раз взмахнул руками.
В ладонь что‑то ударилось и мгновенно исчезло. Иван вздрогнул, обернулся, однако после света костра разглядеть что‑либо в темноте было невозможно.
– Поди ж ты… Летучую мышь чуть не сбил. – Он прокашлялся. – А говорят, они в темноте видят, как мы днем.
Колька еще больше напрягся, завертел головой.
– Да не жмись ты! – Иван говорил нарочито громко, с большими паузами. – Чего суетишься? Болото как болото. Ночью в лесу, что ль, не ночевал ни разу?
– Ночевал, – буркнул парнишка, поскреб по банке ножом и повторил уже более уверенно: – Ночевал! Только в лесу одно, а на болоте, оно совсем все по‑другому.
– Да чем же по‑другому? – Лопухин заставил себя рассмеяться. – Ночь – она везде одинаковая.
– Ночь, может, и одинаковая. А на болоте все по‑другому. Плохое место болото, очень плохое. Дурное.
– Ну, конечно, если выбирать, – Иван снова сел, – то я бы предпочел у себя дома, в теплой кровати спать, а не тут, на кочке комаров кормить. Но это все лучше, чем под немецкий патруль попасть. Нас там по головке гладить не станут, не надейся.
– Я и не надеюсь, – огрызнулся Колька.
– Ладно, не злись. – Лопухин улыбнулся. – Ты там какую‑то историю хотел рассказать?
– Когда это?
– А когда мы только‑только по болоту пошли.
– А… Это…
– Ну да. Самое время. Костер, ночь… или страшно?
Парнишка только хмыкнул. Некоторое время он молчал, а потом, вздохнув, начал:
– Жил давно в наших краях кузнец. Лучше него никто железо не знал. Если меч делал, так тот сам рубил и никаких доспехов не жалел. А если стрелу, так не было такой преграды, которую бы она не пробивала. Ну а если косу, например, делал, то ей можно было не одно поле обойти, не тупилась, а косарь не уставал совсем. А все потому, что кузнец давно на свете жил и знал заклятья разные. Чем дольше жил, тем больше знал. И вот однажды к нему приехал известный кузнец и колдун из чужих земель… – Колька оглянулся на Ганса и добавил: – Немец, наверное. И вызвал нашего кузнеца на соревнование, кто больше знает. Сначала они соревновались в знании железа. Немец сковал железную птицу, да такую, что каждое перышко отдельно и кричит она громко, будто живая. Тогда наш кузнец взял большой молот и сделал им три удара по наковальне, получился у него стальной волк, который набросился на железную птицу и сожрал ее. Немец схватил молоток и три ночи не спал, все работал. А под конец сделал металлическую свечу, которая горела и не сгорала. Но и тепла не давала. В ответ наш кузнец сотворил железное зерно, которое через три дня проросло в земле медным цветком. Долго соревновались они, пока наконец не устали и не кончилось железо. Тогда начали они сравнивать заклинания, и все время у немца оказывалось их меньше. И когда ему надо было уже признать поражение, немец схватил свой меч…
История была явно заученная с чужих слов. И в другое время Иван позвонил бы своему коллеге‑фольклористу…
– Погоди, погоди… А меч у него откуда?
– Ну, во‑первых, – с видом знатока пояснил Колька, – в то время без меча никто не ходил. А во‑вторых, он, когда ковал что‑нибудь, чуть‑чуть металла утаивал. И из него, потом, ночью, когда все спали, мастерил себе меч.
– Коварный, – Иван с трудом сдержался, чтобы не засмеяться.
Парнишка только хмыкнул и продолжил:
– И прибежали из леса его помощнички…
– Так, а эти откуда? Он что, с дружиной пришел?
– Он заранее знал, что проиграет, потому притащил с собой еще всяких гадов.
– Понятно.
– И осадили они нашего кузнеца. Заперли его в кузне. И думали уже поджечь его, но тут он…
– Кто?
– Не перебивай. Кузнец, наш!
– Все понял. Больше не буду.
– Так вот, и тут он взял все диковинки, которые сделал немец, и кинул их в горн. Переплавил там и с тайными заклинаниями изготовил себе меч. Заковал в него молнию, радугу и солнце. И с его помощью разрубил ворота и всю ватагу немецкую порубил. А самого немца загнал в это самое болото. Да так далеко, что тот не смог выбраться. И до сих пор тут плутает. Потому в этом болоте нет железа. Все сковал тот немец, пытается смастерить себе железные гати, чтобы выбраться на твердую почву.
– А наш кузнец?
– Жил долго и счастливо. И помер. Но это потом, а до этого хорошо жил. А немец так до сих пор и плутает…
– Не позавидуешь, – пробормотал Лопухин.
История на Ивана воздействия не оказала. Прежде всего его волновали не мифические неуспокоенные немцы, а совершенно реальные их потомки. Которые с автоматами наперевес снова пришли в эти земли, на этот раз не мериться знаниями, а убивать и жечь. Ради процветания и торжества арийской расы.
Но Колька заметно успокоился, достал из мешка кусочек сала и принялся его жевать.
– Сказки, конечно, – вздохнул он. – Только…
– Что только?
Парнишка покосился на немца. Тот смотрел строго перед собой, в костер. Казалось, даже не моргал. И если бы не озноб, его можно было бы принять за мертвого.
– Только зря мы тут остановились, – понизив голос, произнес Колька. – Островок, конечно, удобный. Сухой. Только зря…
– Да прекрати ты! – Иван почувствовал раздражение. – Сначала немец, теперь ты… Как дети малые! Ну, с доктором понятно. Он сослепу какого‑нибудь нетопыря испугался… А ты‑то что?!
И он топнул ногой.
Странный звук разнесся окрест. Словно не в хлипкий островок Лопухин ударил, а в гулкий, огромный барабан, который затопили в незапамятные времена колдуны‑великаны… Тонкая дрожь пронеслась по болоту, по грязи и ряске. Во все стороны от островка пошли круги, как от брошенного в воду камня.
– Вот чертовщина, – прошептал Иван и снова попинал землю под ногами.
Ничего. Островок молчал.
Лопухин покосился на Кольку, но парнишка, кажется, ничего не заметил.
– Странная ерунда. – Иван поежился.
– Ерунда не ерунда, а место тут плохое. – Паренек нахмурился и протянул Ивану банку с остатками тушенки. – Ты извини, я больше слопал. Мне когда страшно, я голодный становлюсь очень.
– Ничего, тебе полезно. А то худой как щепка. – Лопухин принял банку, покосился на доктора. – Эй… Медицина!
От протянутой банки немец шарахнулся и замотал головой.
– Ну, насильно кормить не буду. – Иван подцепил ножом ароматный ломтик. – Колька, ты веточек подбрось… Пусть подымят, все комаров меньше будет.
– На всю ночь не хватит, – пробормотал парнишка.
– Ничего. Я, когда мы с тобой немца искали, кусточки приглядел. Сгодятся.
– Так за ними идти надо.
– Ну, – Иван усмехнулся, – это только в сказках дрова сами к печи ходят. А у нас, брат, ситуация другая. Придется сходить.
Колька забеспокоился.
– Ты слышал? – Паренек приподнялся и уставился куда‑то в темноту.
– Чего? – Иван вытащил «наган».
– Будто… идет кто‑то.
Некоторое время Лопухин прислушивался, но кроме комариного писка ничего не услыхал.
– Да ну тебя к черту! – ругнулся Иван. – Совсем уже… Кто ночью по болоту ходить станет? Таких идитов, брат, еще поискать. Ногу не туда поставил, и пиши пропало.
– Ну да… Ну да…
– Ты давай поспи лучше. Завтра целый день топать еще. Я подежурю.
– Не хочется что‑то.
– Давай‑давай, не дури. За немцем присмотри, а я схожу веток наломаю.
– Дядь Вань! Не уходи! – неожиданно вскинулся паренек.
Лопухин прокашлялся.
– Ладно хныкать. Не девка. – Он встал. – За немца головой отвечаешь, боец.
Щелкнул «наган», и Лопухин ушел в темноту.
Поначалу идти пришлось на ощупь. Однако потом глаза привыкли, Иван начал различать дорогу.
Островок был маленький, и Лопухин быстро отыскал место с тонкими и ломкими кустами. Как раз неподалеку от гати, по которой они и пришли на этот остров.
Однако Колькино волнение все же передалось Ивану. Все эти россказни про дурное место, хочешь не хочешь, заставляли оборачиваться. Иногда Лопухину казалось, что сверлит спину злой чей‑то взгляд и трава шуршит за спиной…
Он оборачивался. Но нет. Никого…
Набрав целую охапку веток, чтобы можно было жечь не задумываясь, Иван уже совсем было собрался двинуть обратно, как за спиной явственно зашлепали бревна гати.
«Оп‑па! – подумал Лопухин, медленно опуская охапку на землю. – А парню не показалось…»
Он резко развернулся. «Наган» уперся стволом в темноту.
«Ну! Где ж ты?..»
Никого.
Где‑то у костра Колька подкинул свежих веточек. И… Иван увидел.
Человек не лежал на гати. Нет. Скорее он пригнулся на неестественно вывернутых ногах, раскорячился уродливой лягушкой, прильнул к мокрым бревнам. Длинные волосы черными сосульками свешивались вниз, к самой воде. Слышалось тяжелое дыхание. Хриплое, шипящее. Только от одного этого звука волосы на голове становились дыбом.
Иван увидел черные провалы на месте глаз. И длинный, длинный язык, которым урод вылизывал гать. Помимо хрипов Лопухин расслышал омерзительный шуршащий звук, с которым язык страшного мужика ходил по бревнам.
Не в силах вымолвить ни слова, Иван стоял и смотрел.
А уродец осторожно, вздрагивая при каждом движении, будто шел по битым стеклам, продвинулся вперед, принюхиваясь. И, видимо найдя какое‑то особое место, снова высунул язык… Лопухин глубоко вдохнул, давя рвотные позывы, и только сейчас учуял омерзительный запах, разлившийся в воздухе. Тошнотворно воняло мертвечиной.
– Стой… – просипел Иван, судорожно сглатывая. – Стой, тварь! Кто идет?! Стрелять…
Больше ничего сказать было невозможно. Гадкий запах начисто перекрыл дыхание. Легкие жгло будто огнем.
Но уродец услышал. Он вздрогнул. Замер. И, будто огромная черная капля, стек с гати в воду. Без звука. Только едва‑едва закачалась вода…
Перед тем как вернуться к костру, Лопухин еще долго стоял, дрожа и пытаясь выровнять дыхание.

41

Колька не спал. То ли повинуясь приказу, то ли из страха, он сидел напротив немца, механическими движениями подбрасывал в костер ветки и смотрел доктору в глаза. Тот, в свою очередь, таращился на паренька. Подойдя к костру, Иван понял, что к гляделкам это не имеет никакого отношения. Ганс и Колька смотрели за спины друг другу. Одно из основных и немногочисленных правил человеческого общежития: пока я смотрю за твоей спиной, ты смотришь за моей.
Лопухин знал, что у этого закона есть один недостаток. Он работает, пока есть общий внешний враг.
Когда подошел Иван, Колька опустил глаза, а немец потуже завернулся в пиджак и съежился. Оба будто стеснялись негласного договора, достигнутого во время отсутствия Лопухина.
Иван прокашлялся, скинул кучу хвороста и сел, с трудом перебарывая желание повернуться к костру спиной. Где‑то он слышал, что именно так и сидят охотники в тайге. И спине тепло, и огонь глаза не слепит. Но Лопухин никак не мог решить, что же для него страшнее – смотреть туда, в черноту болота, или повернуться к этой черноте спиной.
– А вот слышал я… – начал было Иван, но смущенно замолк, настолько жалким показался ему собственный голос. Дребезжащим, испуганным. Лопухин снова прочистил горло. – Вот слышал я, что на болотах газ выделяется. Метан там какой‑то. Не помню. Галлюцинации вызывает.
– Чего вызывает? – спросил Колька испуганно.
– Ну, видения. – Иван пошевелил в воздухе пальцами, словно подчеркивая эфемерность этих самых видений. – Отсюда и всякие истории про призраков. Пойдет человек, надышится, а потом начинает ему казаться всякая чертовщина. Потом, конечно, действие газа кончается, а истории остаются. Вот так.
Он даже обрадовался этой своей выдумке, слышанной, впрочем, некогда от кого‑то геолога. Все это звучало логично и по‑научному. К тому же укладывалось в рамки материалистической теории.
– Так вот сказки и получаются, – улыбнулся Иван.
– Сказки? – Колька недоверчиво покачал головой. – Что за газ такой?
– Ну, может, метан, может, еще что‑то… Это надо у какого‑нибудь химика спросить или у геолога. Где ж его сейчас возьмешь? Ты вот в школе учишься?
– Учился. Сейчас там немцы живут.
– Ну вот… – Иван замялся, но потом нашелся и заявил радостно: – Ну вот! Выкинем этих немцев к чертовой матери, и снова станешь в школу ходить. Там и узнаешь и про газ, и про болота, и откуда что берется.
– Не хочу, – буркнул парнишка.
– Почему это?
– Я в армию пойду. Немцев бить. По всему миру. Чтобы их не осталось совсем.
– Не немцев, а фашистов, – с ноткой назидания поправил его Иван. – Немецкий народ нам не враг, он, наоборот, порабощен и угнетаем бесчеловечной фашистской идеологией. Ну, приблизительно как мы во время царского режима.
– А чего ж они революцию не устроят?
– Была у них революция. Но не получилось.
– Почему?
Иван пожал плечами.
– Трудно это, революции делать. Не у всех выходит.
Парнишка нахохлился.
– Все равно немцев не люблю. У них же фашизма не было раньше?
– Не было.
– А чего ж они все к нам лезли?
Попавшись в ловушку наивной детской логики, Иван не нашелся что ответить.
– Ну… То ж совсем другое дело было. Там… Гхм. Простые немцы‑то к нам не лезли. А всякая там знать, бароны разные… Рыцари. Вот им все мало! И земли, и рабов.
– Но рыцари же немецкие? – Парнишка упорно гнул свою линию.
– Не только. А вот война с Наполеоном! Что ж, Наполеон – немец?
– Нет, – Колька покачал головой.
– Или, скажем, под Полтавой мы шведу дали. Что ж, по‑твоему, тоже немцы виноваты?
– Нет…
– Знать, бароны да графья – это штука интернациональная. А простому человеку – ему чужого не надо. У него земля, работа. До войны ли ему?
– Все равно в армию хочу, – буркнул паренек, – буржуазию бить.
– Так ведь в армию без образования не берут. – Иван пожал плечами. – Все равно школу надо закончить. А когда ты вырастешь, может, и армий уже не будет. С буржуазией покончат, прогремит мировая революция. И будешь ты мирный строитель коммунизма. И ни солдат не будет, ни армии… И воевать никто не станет, потому что все будет общее.
– Не бывает так, чтобы без армии.
– Ну, может быть, будет что‑то… Чисто для порядка… – Иван хотел было завернуть что‑нибудь про жизнь на других планетах, но побоялся новых вопросов и тему свернул. – Но все равно сначала надо образование получить.
Колька хмыкнул.
– А ты школу закончил?
– Да.
– Ну и что же? Все равно про газ не знаешь?
– Про какой газ? – Лопухин умудрился забыть начало беседы и потому очень удивился.
– Ну, который из болота, видения от него…
– Ах, этот! Ну… Не помню просто. – Иван поймал на себе подозрительный взгляд парнишки и решил добавить чего‑то научного. Чего угодно, лишь бы не думать про непонятную тварь, что утонула в болоте. Может, и вправду надышался какой гадости и привиделось. Воняло‑то мерзко! – Ну, я так тебе скажу, что газ начинает выделяться и подниматься к поверхности.
– С чего он там выделяется?
– Гниет там… что‑то. Массы всякие…
– Что гниет?.. – спросил Колька громко.
Иван открыл было рот, чтобы ответить, но словно захлебнулся воздухом. Так был задан этот вопрос…
Не получилось уйти. Спрятаться. Загородиться от происходящего словами, броней материализма и научностей. Не вышло! Броня дала трещину от простого, казалось бы, вопроса. Потому что каждый, наверное, знает, ЧТО гниет на дне болота…
– Тьфу на тебя. – Иван нервно оглянулся. – Все ты норовишь на мракобесие скатиться…
– А я тебе не рассказал, что там за следы были, на гати.
– Какие следы? – Иван вздрогнул. – Ах, следы! Ну да, ну да. Следы там. Были какие‑то… Что за следы? Ты бы спал лучше. Время идет… А вставать завтра…
Лопухин понял, что несет какую‑то чушь, и замолчал.
– Это старый обычай такой. Болот тут много, в наших краях. Но только одно такое вот, где бочаг бездонный.
– Чертовы вилы, что ли?
– Ага. Так вот, знаешь, был такой обычай, что всяких недобрых людей, которые грабили или девок обижали, убийц, их в болоте топили. И тех, кто на себя руки наложил, тоже. Потому что их в освященной земле хоронить нельзя. Не по‑божески. Всяких гадов сначала связывали, а потом в бочаг. Иногда камень к ногам вязали, а иногда так просто… Только пузыри и плыли. А чтобы место это приметить, на гати следы резали. Их так и называют: мертвые следы. Вроде как чтобы если кто‑то тут идет, то чтобы помолился или еще чего…
– И много таких мест? – Лопухин почувствовал, как по спине бежит холодок.
– Нет. Всегда в одном месте топили. Ну, не точно, но вообще… И всегда знак резали. Чтоб, значит, все знали.
Иван припомнил количество полустертых следов и вздрогнул.
– Так что мы тут, считай, на мертвецах сидим. Дурное место. С разных деревень свозили. Тут знаешь сколько людей пропало? Тьма. Пойдет на болото да не вернется. Все знали, что забрел на следы. Дурное это место.
– Ну и что?
– Сгинем… – прошептал Колька. – Как есть сгинем.
Иван осторожно обернулся.
Позади, на грани света и тьмы, теперь таилось что‑то. Большое. С сотней голодных черных глаз. Жадное и холодное, как брюхо мерзкой жабы.
Лопухину показалось, что костерок гаснет, едва‑едва светит. И холодная тьма придвинулась ближе. Всего на шаг, но ближе. Вот уже стоит за спиной, готовая наброситься.
Преодолевая панику, непослушными руками Иван кинул в костер несколько веток, с трудом сдерживаясь, чтобы не столкнуть туда всю принесенную охапку.
– Бабушкины сказки… – хрипло прошептал Лопухин и повторил громче: – Бабушкины сказки! Наслушался ты всякой глупости! И меня морочишь теперь. Басни, видите ли, народное творчество!

42

– Мало ли с чего люди пропадают, – Иван говорил громко, словно пытаясь заглушить чей‑то голос, звучащий в голове. – Мало ли! Знаешь, сколько всего бывает? Гадюки там… Мы вон сколько раз едва не утопли. Или какие‑нибудь гады по лесам прячутся. Я вот слышал, под Минском выловили целую банду! С гражданской еще окопались. А ты сразу в мракобесие… Мертвецы у него… И чего это, спрашивается? Ну, мертвецы! Что ли, не видел никогда? Я вон целый караван разбомбленный видел. Так там трупов было больше, чем у вас в деревне на погосте лежит. Что ж мне теперь?..
Но Колька не слушал. Он сжался в комочек около костра, подтянул колени к подбородку, обхватил худые ноги руками и молчал.
Лопухин почувствовал раздражение.
– Ну и черт с тобой! Спать будешь?
Парнишка помотал головой.
– Была бы честь предложена. Смотри тогда в оба!
И Иван демонстративно растянулся около костра. Закрыл глаза.
Внутри, однако, все дрожало. Тело колотила мелкая дрожь. Казалось, вот‑вот он услышит тяжелое свистящее дыхание, учует трупную вонь…
Лопухин с трудом сдерживался, чтобы не вскочить. Мальчишка был прав. Дурное место. Газы там или не газы, но…
Но не нестись же сломя голову впотьмах через чертову эту трясину! А ведь именно этого и хочется. До судорог в напряженных ногах хочется вскочить, подорваться и бежать, бежать!
Верный путь, чтобы угодить в какую‑нибудь ловушку. Ухнешь, только круги по воде.
«Так, поди, и пропадали, – подумал Иван, – люди‑то, так и тонули. Понаслушаются историй вечером у костерка. И начинает мерещиться… А там уж и до беды недалеко! Все можно объяснить с рациональной точки зрения. Все. И даже этого урода… Воняло же? Воняло. Вот и галлюцинации. Сероводород! Точно. Тухлыми яйцами воняет, вот и мерещится».
На какой‑то момент ему показалось, что он нашел хорошее, добротное объяснение. Если бы не ужасающая реальность происшедшего.
«Но что я знаю о галлюцинациях? Ничего. Может, все так и происходит. Откуда мне знать? Я ж не касался его. – Лопухин с отвращением подумал о том, что мерзкого урода надо было потрогать. – Надо было пальнуть в него! И делу конец! Мертвец не мертвец, галлюцинация или еще чего, пуля разбираться не станет. Сразу все будет ясно. В следующий раз так и сделаю».
Он почувствовал, как расслабляется тело. Как становится будто бы теплее.
«Хотя по привидениям стрелять… – уже лениво подумал Иван. – Все одно что в воздух. Только патроны зря тратить. Нечего… Глупость какая‑то. Патроны на немца надо оставить. Чтобы гады… знали…»
Тяжелый день, переход по болоту, постоянное бегство дали себя знать. Иван провалился в сон, как в прорубь. И испугавшись этого неожиданно нахлынувшего чувства защищенности, покоя, вздрогнул, проснулся и открыл глаза.
Костер горел по‑прежнему. Только взошла желтая луна и по небу теперь неслись рваные, черные облака. В этом неясном, призрачном свете Иван увидел Кольку, который, не меняя позы, сидел на своем прежнем месте. Немца, скорчившегося в позе зародыша. И… Темную, здоровенную тень, стоящую за Колькиной спиной и растущую будто бы из земли!
«Проспал!» – мелькнула испуганная мысль.
Немец или тоже заснул, или был уже мертв, а Колька… Иван увидел в слабых отсветах костра, что парнишка изо всех сил зажмурил глаза, вцепился пальцами в худые колени и дрожит, дрожит…
Странно, но в этот момент из головы Ивана начисто вылетели все мысли о том, что пули надо беречь для немца, все рассуждения о сероводороде и галлюцинациях, все вылетело, начисто! Остались только судорожно зажмуренные в ужасе глаза ребенка и черная тень.
– На меня! – гаркнул Лопухин, выдергивая «наган». – На меня!!!
Он дважды нажал на спуск. Револьвер рявкнул и коротко ударил в ладонь.
Полыхнуло огнем. Пули свистнули в воздухе. Тень вздрогнула и откатилась назад – словно не было у нее ног, а только болотная тина да грязь.
Немец с воплем шарахнулся куда‑то в сторону. Заверещал подраненным зайцем.
Иван перепрыгнул костер, заслоняя собой паренька, выставил вперед оружие. Но тень уже пропала. Ушла в черную неспокойную воду.
– Сука! – Лопухин прицелился в то место, где утонул ночной пришелец. – Сука!
Он обернулся, рыская стволом по сторонам, схватил Кольку за локоть. Тот забился, взвизгнул по‑девчоночьи, начал вырываться.
– Да я это! – закричал Иван. – Я! Глаза открой, парень!
Парнишка обмяк, а потом кинулся Лопухину на грудь.
– Спокойно… Спокойно… – Иван чувствовал, как тяжело бухает его сердце. – Спокойно…
И ничего не рождалось в его голове, кроме этого заклинания: «Спокойно… Спокойно…» Куда только подевались рациональные рассуждения?
Снова завопил немец, и что‑то тяжелое ухнуло в воду.
Иван бросился в темноту, увлекая за собой сопротивляющегося паренька. Потом остановился, подхватил несколько горящих веток и с этим импровизированным факелом побежал на крик.
Ганса они ухватили в последний момент. Немец ушел в воду с головой и только руками еще цеплялся за жалкие кустики. Лопухин упал на живот, схватился за бледные и холодные руки. Немец неожиданно сильно потянул вниз, в воду.
– Колька! Ноги держи! Ноги!
Парнишка навалился на Ивана. Вдвоем они с грехом пополам начали вытаскивать доктора на сухое место. Показалась голова, облепленная тиной и грязью. Потом трясина чавкнула и выпустила тело. Кошмарная вонь забивалась в ноздри, мешала дышать.
Лопухин оттащил Ганса подальше. Умудрился подхватить чуть не погасшие ветки и, размахивая «наганом», огляделся. Справа мелькнула на фоне костра быстрая тень.
Иван дернулся в ту сторону, но никого не увидел.
Немец тяжело булькал, хрипел. Видимо, наглотался воды.
– Ну, суки… Суки… – Лопухин слышал, как чавкает вода на гати. Как ходуном ходят бревна болотной дороги. Мертвая топь вокруг неожиданно ожила, наполнилась звуками. Изредка через разрывы в облаках выглядывала луна, освещала многочисленные круги на воде и пряталась обратно. – Что же это за хрень?
Немец завозился, засучил ногами. Иван обратил внимание на то, что ботинки доктор, видимо, оставил в болоте. Белые, облепленные грязью ступни с неожиданно длинными ногтями скребли почву.
Лопухин нахмурился. Но тут в болоте позади них оглушительно бухнуло, Иван дернулся, обернулся и увидел опадающий столб воды. И дорожку юрких бурунчиков, двигающихся в направлении островка.
– Твари!
За спиной истошно завизжал Колька.
Лопухин мигом позабыл про все, прыжком развернулся и увидел, как немец, ухватив мальчишку за ноги, тянет его в болото. Хрипло рычит. Булькает. А изо рта доктора льет какая‑то гадкая вонючая жижа.
– Что ж ты делаешь, паскуда! – Иван мигом скатился вниз, ухватил парнишку и уже примерился врезать фашисту ногой в лицо, но вдруг неожиданно ясно увидел, что это никакой не Ганс. Не доктор. Да и вообще, наверное, не человек! Мелькнули в лунном свете провалившиеся белесые глаза, отгнивший нос и черный провал рта, извергающий болотную грязь пополам с пиявками.
Иван обхватил верещащего мальчишку под мышки и вдарил что было сил по мерзкой харе сапогом. Отвратительно чавкнуло. Болотная тварь ослабила хватку, но не отпустила парня, продолжая тянуть его к воде.
Лопухин уперся в скользкую траву, умудрился вытащить «наган», прицелился в жуткую голову, но выстрелить не успел. Существо разжало руки и в один миг растворилось в трясине.
– К костру! Быстрей к костру! – выдохнул Иван и, подхватив обмякшего паренька, рванулся туда, где едва‑едва мерцал гаснущий огонек.

43

Лопухин сунул в костер все запасенные ветки. Пламя радостно затрещало, вскинулось. Выбрав толстую ветку с обгоревшей, все еще покрытой суетливыми лепестками огня рогулькой на конце, Иван сунул эту дубину в руки Кольке.
– Держи! Крепко держи! Они огня боятся! – рявкнул Лопухин.
Парнишка послушался. Выставил перед собой пылающую рогатину, из насмерть перепуганного ребенка разом превратившись в злого, ощетинившегося волчонка, готового драться. Палка, оружие, сделавшее когда‑то очень давно опасного хищника из простой обезьяны.
Сам Иван трясущейся рукой целился в то место, откуда, по его мнению, должна была выползти тварь, бултыхнувшаяся в воду пару минут назад. На самом деле он не знал, боятся ли неизвестные уродцы огня или нет. И вообще есть ли им дело до револьверной пули? Если это действительно мертвые… то можно ли их убить еще раз?
Бурунчики на поверхности воды исчезли. Наступила тишина. Только шмыгал носом Колька да потрескивал костер.
– Ну… – прошептал Иван. – Давай… Вылезай…
Но тварь не спешила.
Это затишье было еще хуже, чем драка. Возникшая пауза давала возможность осмыслить творящийся кошмар, всю жуть происходящего. И от этого становилось особенно страшно.
– Ну, где же они? – Иван дергался, постоянно оборачивался, стараясь не поворачиваться спиной ко всему миру сразу. Но никого, только треск костра да подвывающий мальчишка. – Кончай скулить! Пока живой, нечего жаловаться…
– Это не я, – зло буркнул Колька.
– А кто? – теперь и Лопухин заметил, что скулеж доносится откуда‑то справа. – Ганс?..
Иван покосился на Кольку. Тот сунул потухшую уже рогатину в огонь и утер нос рукавом. Только грязь размазал.
– Сейчас рогатку накалю да пойдем, поищем… – проворчал мальчишка.
– А если это не он?
– Тогда ткнем ему кол в брюхо…
– Решительный ты малый. – Пользуясь передышкой, Иван присел к костру и отщелкнул барабан у «нагана». Выкинул пустые гильзы. Результат был неутешительным. Два заряда. Лопухин пошарил по карманам и вытащил еще два патрона. Все что есть – четыре выстрела и нож. Иван пошарил ладонью по поясу, ножны оказались пустыми. Совсем хорошо. Он растерянно оглянулся и с облегчением обнаружил нож в пустой банке из‑под тушенки.
Пока Лопухин подбирал финку, Колька вытащил из костра полыхающую рогатину.
– Готов? – поинтересовался Иван.
– Да. – Паренек был настроен решительно.
Он тряхнул палкой, и сотни маленьких искорок посыпались в траву.
Иван пошел первым, осторожно нащупывая ногой дорогу. «Наган» трясся в руке, как живой. Колька водил рогатиной из стороны в сторону, отчего пламя разгоралось сильнее, гудело, но светлее не становилось. Под ногой Лопухина треснул сучок, и скулеж прекратился.
– Черт! – Иван прислушался. – Ганс! Ганс!
Впереди что‑то зашевелилось. Лопухин присел на одно колено, ухватил рукоять револьвера обеими руками и прицелился.
– Ганс!
То, что до этого выглядело как большая кочка, вдруг приподнялось и с жалостными стонами поползло в сторону Ивана. Колька опустил рогатину, и в свете углей Лопухин с облегчением узнал немца. Грязный, перепачканный какой‑то мерзостью, но живой. Настоящий.
Иван помог доктору подняться, тот охал, прихрамывал, что‑то бормотал, но шел.
Однако до костра они не дошли.
Потому что возле костра стояли три фигуры, протягивая к огню бледные руки. В прореху между облаками выглянула луна, и стало хорошо видно, что за твари вышли из болота. Немец громко икнул и согнулся пополам. Его вырвало. Колька попятился, пригнулся и выставил перед собой уже потухшую рогатину. А Иван… просто стоял, глядя на источенные временем и болотом лица, гниль и плесень… Три мертвеца, двое взрослых и один ребенок, мальчик, грелись у гаснущего костра. На лице одного из них что‑то блеснуло, Лопухин понял: очки. Впрочем, и без этой детали он уже понял намек…
– А вот вам шиш! – крикнул он. – Не возьмете!
Он оглянулся. В слабом лунном свете было видно, как то тут, то там поднимаются из воды темные, покрытые водорослями фигуры. Некоторые стояли неподвижно. Некоторые, медленно раскачиваясь, приближались к островку. Трое у костра развернулись в сторону Ивана и теперь пялились выпученными, побелевшими глазами.
– Нет, ребята, так не годится… – прошептал Лопухин, набрал в грудь воздуха и заорал: – Я вам так просто не дамся! Слышите?!
Он прицелился в ближайшую темную фигуру и выстрелил. Из ствола «нагана» вырвалось пламя, будто он стрелял не пулями, а горящим керосином.
Тварь сложилась пополам, словно сломалась в поясе, и стала расползаться, разваливаться на части, превращаясь в клейкую массу густой грязи, стекающей в топь. Эхо выстрела покатилось по болоту, вернулось… Снова и снова…
«Где‑то стреляют», – сообразил Иван.
Но хорошо это или плохо, понять он уже не мог. К островку приблизилась еще одна фигура, и Лопухин всадил ей еще одну пулю, точно в голову. Только ошметки грязи полетели.
– Убирайтесь, уроды! – Иван размахивал револьвером, не зная, в кого еще всадить пулю. Твари медленно и молча приближались к островку. Все ближе и ближе…
Завопил Колька. Кто‑то из мертвецов подполз сзади.
Парнишка умело, где только набрался, перехватил рогатину ближе к себе и коротким концом принялся бить тварь по голове, раз за разом пробивая тонкий покров кожи, из‑под которого сочилась гнилая вонючая жижа. Мертвец цеплялся за ноги паренька, стараясь оттащить его в сторону, подмять под себя. Но немец, до того скрючившийся у ног, вдруг вскочил и начал бить уродца ногами.
Лопухин отправил в полет еще одну пулю, но промахнулся. Раздосадованно взревел, подпустил тварь поближе и выпустил последний патрон. Фонтан пламени отшвырнул мертвеца обратно в болото, но следом двигался еще один, и еще… Иван бросил в них бесполезный «наган» и вытащил нож.
Где‑то неподалеку прозвучали новые выстрелы. Запрыгала, задергалась гать. За приближающимися фигурами Лопухин едва‑едва разглядел, как бревна гати, по которой они пришли, отрываются и плывут, плывут куда‑то в сторону, увлекаемые неведомо откуда взявшимся течением.
«Нам конец! – подумал Иван. – Отрезали!»
Почему‑то он знал, что и по другим гатям уже не пройти. Остров отрезан начисто, напрочь. Конец!
Лопухин размахивал ножом, пытаясь достать до ближайшей твари и не попасть под расставленные лапы. Что‑то вопил Колька, даже немец горланил что‑то бессвязное, стоя в классической боксерской стойке и размахивая кулаками.
До неизбежного финала оставалось совсем немного, когда с болота, со стороны, откуда они пришли, раздались выстрелы. Автоматная очередь!
– Лежать, сволочи! – гаркнул до боли знакомый голос. – Лежать! Scheiss auf dich! Strolch!
– Парховщиков… – не то выдохнул, не то всхлипнул Иван.

44

– Сюда, сюда пошли! – Парховщиков тянул Ивана за собой. – Сюда!
– Да куда же? Коля! Там топь, топь! – Лопухин пытался оттолкнуть руки красноармейца, но сзади наседали вылезшие из болота твари. И выхода другого не было.
– Я дорожку знаю! – рыкнул Парховщиков и рывком швырнул Ивана в воду. – Пошел! Только не останавливайся!
Он толкнул следом Кольку и немца, дал очередь по приближающимся темным фигурам и прыгнул следом.
Вода не доходила и до пояса. Под ногами ощущалась на удивление твердая поверхность – будто бы не по болоту идешь, а реку вброд переходишь.
– Не останавливаться! – орал позади Парховщиков. – Только не останавливаться!
– Куда идти‑то?! – крикнул Иван, больше всего боясь свалиться с неожиданной подводной тропы.
– Прямо!
Лопухин, сильно толкаясь ногами, вспарывал воду, как военный катер. Он умудрился обернуться и увидел, как твари пытаются следовать за ними, но медленно погружаются в черную воду. Тонут.
– Двигай, двигай! – гаркнул Парховщиков. – Не стой!
И они двигали. По пояс в холодной воде, мимо островков и кочек. Строго по прямой, словно кто‑то огромный и могущественный насыпал тут в незапамятные времена подводную дорогу. Может быть, в те времена, когда сам Сатана орудовал тут своими вилами. Но если черт выбил тут бездонные ямы, то кто же насыпал спасительную тропу?
Когда дно начало повышаться, Парховщиков сбавил темп, и Иван почувствовал наконец, как же он устал. Однако он продолжал идти, толкая воду перед собой.
– Не останавливаться… Только не останавливаться… – шептал Лопухин как заклинание.
Через некоторое время они выбрались на большой остров, на котором росло несколько берез. Иван, тяжело дыша, упал лицом вниз. Рядом рухнул немец. Колька прошел дальше и уселся под березой. Рядом, как ни в чем не бывало, уселся Парховщиков, положив автомат на колени.
– Как звать? – Красноармеец ткнул парнишку локтем.
– Колька… – хмуро ответил тот.
– Ух ты! Тезки, стало быть, – обрадовался Парховщиков и добавил тихо: – Это хорошо.
Лопухин перевернулся на спину. Попробовал сесть, но тело не слушалось.
– Ты… Ты как нас… нашел? Коля… – Дышать было тяжело. Грудь словно стиснуло невидимым обручем.
– По выстрелам, – легко откликнулся красноармеец. – Стрелял ты на болоте. И шумел много.
– Шумел?.. – Почему‑то Иван вспомнил, как топнул по островку и как гулко отозвалась земля. – Разве ж шумел?..
– Костер еще жег. В общем… демаскировался ты, газета, по‑полному. Дальше некуда. Капитан бы тебе за такое дело по шее надавал.
– Погиб капитан…
– Знаю, – прошептал Парховщиков. – Знаю.
– А наши там как? Наши. Где наши сейчас? Ушли?
– Да… – Голос Парховщикова прозвучал неуверенно. – Да… Я… Я из болота вас выведу. Ну, а дальше… вы сами пойдете. Там городок. Ты его лучше обойди стороной. – Он замолчал.
– Не понял. – Иван приподнялся на локтях. – А ты как же?
– У меня еще делишки имеются. – Парховщиков потер шею, голос от этого получился с хрипотцой. – Делишки. – Он замолчал на некоторое время, а потом сказал обрадованно: – Приказ командования! – И кивнул в сторону немца: – А ты молодец, этого не потерял. Schvule.
Доктор вздрогнул и поднял голову.
– Живой, – сказал красноармеец со странной интонацией и снова потер горло.
Иван понял эту фразу по‑своему и пояснил на всякий случай:
– Довести живым надо. Иначе все напрасно было… Сам понимаешь, все‑таки врач, личность ценная. Хоть и немец.
– Да я и не спорю…
– А откуда ты тропу эту знаешь? Ты ж не местный…
Но Парховщиков ничего не ответил. Вроде как заснул.
Они провалялись на островке до рассвета. Рядом с непотопляемым пограничником Иван чувствовал себя в полной безопасности, потому откинулся и заснул. Спал и Колька, свернувшись калачиком и положив голову на колени к Парховщикову. За немца, что сбежит, никто не беспокоился. Куда ему, в болоте‑то?
А твари… Почему‑то Лопухин знал, что их не будет больше. Остались они где‑то позади. На страшном островке, посреди чертовых бездонных бочагов.
Ивану снились луга. И неистово пахло травами. Он бежал, бежал… Куда‑то к недосягаемому горизонту. Не убегал, а просто… От восторга. И бабка, уже покойница, махала ему вслед рукой.
– Что ты, бабушка, стоишь? Пойдем! – Иван тянул ее за собой, как когда‑то в детстве. – Пойдем!
– Не могу я, миленький, ножки не идут… – улыбалась бабка.
И Лопухин, опустив глаза вниз, увидел, что она растет из земли, как дерево, как трава вокруг.
– Землица не пускает, – смеялась она и махала рукой. – А ты беги, беги!
И Иван бегал, бегал по траве. До тех пор, пока не споткнулся и не упал прямо перед большой ямой, полной водой до краев. А из воды смотрели на него с лютой ненавистью мертвые немцы. Тянули скрюченные бледные руки, скалились, жутко выкатывая бельма глаз.
– Ты не бойся, – сказала вдруг появившаяся рядом старушка. И Иван узнал ее.
– Пелагея!
– Ты не бойся, – повторила она, уперев вилы в землю. – Бегай. А я тут посторожу супостатов… Чтоб не лезли. Не мешали. А ты бегай…
И снова снились Лопухину травы, пахучие, свежие, удивительные, какие бывают только в детстве. И во сне.
Когда Иван открыл глаза, солнце уже взошло. Рядом, сжавшись, спал немец. Еще дальше сопел Колька. Парховщиков сидел с закрытыми глазами, все в той же позе. На бледном, осунувшемся лице резко выделялась многодневная щетина и круги под глазами. Побелевшие руки сжимали автомат. Казалось, красноармеец даже не дышал.
– Коля… – позвал Лопухин. – Коля!
Парховщиков открыл глаза, будто и не спал.
– Проснулся? Идти пора. Времени мало совсем. А из болота выйти надо. Стреляли мы сильно… Немцы искать начнут. И так леса чешут, как гребешком, а после такого салюта и подавно начнут. – Он осторожно потряс мальчишку за плечо. – Вставай, тезка.
Паренек вскинулся, вскочил на ноги, охнул.
– Болит все…
– Ничего. – Иван толкнул ногой немца. – Это мышцы. Да, мензурка?
Доктор удивленно хлопал глазами и тер лицо. Дышал он с хрипами, тяжело.
– Ты еще простудись мне тут… – проворчал Лопухин. – Куда пойдем?
Парховщиков молча махнул рукой. Иван посмотрел в указанном направлении и увидел бревна гати.
– Опять…
– Я пришел, увидел гать, ах ты ж, бедренная мать!

На сухое они выбрались сравнительно легко. Гать, судя по бревнам, была недавняя. Плотно сбитая и достаточно широкая, чтобы по ней можно было идти по двое. Впереди маячила полоса леса. И вот уже под ногами не пружинящий ненадежный кисель из грязи, торфа и травы, а мох, корни и настоящая земля.
Иван остановился. Присел. Потрогал…
– Никогда бы не подумал, что буду так рад обычной земле. Твердо и ничего не шатается! Хорошо‑то как…
– Двигаться надо, – прохрипел Парховщиков.
Он дергал ворот гимнастерки, будто тот давил ему горло.
– Ты приболел, что ли? Хрипишь…
Красноармеец ничего не ответил. Только махнул рукой и двинулся в лес.
Они двигались как и прежде: немец посередине, Иван замыкает, а Парховщиков с Колькой впереди. Мальчишка что‑то рассказывал красноармейцу, размахивал руками, но Иван слышал только обрывки разговора.
«Как он нас нашел? – задумался Лопухин, глядя в спину Парховщикову. – Не может быть, чтобы костер… Там огонек был как свечка. Да и выстрелы… слышно, конечно, но… Мало ли кто палит в лесу».
Но рациональное мышление, то, чем гордился в свое время Иван, после кошмарной ночи на болоте дало сбой. И ничего, кроме как принять на веру слова Парховщикова, не оставалось.
Костер. Выстрелы. Слышал. Нашел.
Чего еще?
Погрузившись в размышления, он едва не влетел в спину шедшему впереди немцу.
– Приехали.
Они остановились перед небольшой лесной тропой.
– Тут, ребята, наши дорожки расходятся, – прошептал Парховщиков. – Сами вы дальше. Сами. Без меня.
– Погоди, Николай… – Лопухин попытался найти какие‑то слова. – Погоди! Может… Может, мы с тобой пойдем? Или ты с нами? Ерунда же какая‑то получается! Куда ты один? Да больной еще…
Парховщиков вдруг улыбнулся.
– Нет, Ваня. Ты иди. У нас с тобой сейчас приказы разные. И нарушать их нам с тобой никак нельзя. Сам понимаешь.
Он сделал несколько шагов назад. Поднял руку.
– Постой… – Иван увидел тоску в глазах пограничника. Такую, что защемило в груди, да так, что ни охнуть, ни вздохнуть, слова все в горле комом стали.
– Спасибо, ребята…
Парховщиков развернулся и пошел прочь, шагая твердо, как на плацу. Автомат на плече…
Вскоре он скрылся за деревьями.

45

– Что делать будем? – тихо спросил Колька. – Карту утопили…
– Как утопили? – вскинулся Лопухин.
– А так. Нету карты. В болоте осталась.
– Твою мать! – Иван сел на теплую хвою. – А места эти знаешь?
– Плохо. Тут город рядом…
– Еще лучше. Кто там? Поди, немцы…
Колька пожал плечами.
– Парховщиков говорил, что лучше обойти его стороной. Знать бы еще, где эта сторона… А то забредем из огня да в полымя. И пистолета нет. И… – Иван покосился на немца. Случись что – доктор выдаст их с потрохами. Нож не револьвер, да и навыка требует.
Лопухин пошарил по карманам. Документы – слипшиеся от влаги бумажки. Компас.
– И то хлеб, – пробормотал Иван, устраивая кругляш компаса на ладони. – Пойдем на восток. – Он махнул рукой в сторону.
– По дороге, что ли? – спросил Колька.
– Получается, что так. Только… – Иван огляделся. Присмотрел заметную сосну, изуродованную какой‑то неведомой силой, а потому кривую и с наполовину иссушенным, но еще живым стволом. – Надо одну штуку сделать. – Он вырыл ножом ямку, отрезал от рубахи кусок ткани и, завернув документы в тряпицу, аккуратно закопал их под сосной. – Мало ли что… Да и чую я, что городок этот нам никак не обойти.
– Как это?
– А так, – Иван развел руками. – Карты нет. Где находится отряд, мы не знаем. Плутать по лесу? Без еды и оружия?
– Так что ж, сдаваться?!
– Почему сразу сдаваться? Войдем в город. С людьми поговорим… Может, кто‑то что‑то слышал.
– Так они тебе и скажут. Вот, мол, там‑то и там‑то ищи партизанский отряд! – Колька презрительно скривился.
– Так, конечно, не скажут. Но мало ли… Где и что взорвалось. Стрельбу слышали. А мы уж сопоставим. На немцев посмотрим, что они делают, куда собираются.
– А с этим что? – Колька кивнул в сторону доктора, безучастно сидевшего под деревом.
– Свяжем… – без особой уверенности ответил Иван. – Свяжем, кляп в рот сунем… Ты с ним посидишь, а я в город схожу. – Лопухин припомнил слова покойного капитана: – Штатским прикинусь. Я уже так делал.
Иван отлично осознавал всю глупость этого плана, но ничего другого выдумать не мог. Небольшой отряд генерала Болдина был единственным родным для него местом в этих лесах. Удивительно, но в этом партизанском отряде, среди людей постоянно рискующих своими жизнями, он чувствовал себя в безопасности. Как дома. Поэтому и рвался туда всеми силами, через леса, болота, опасности.
На самом деле внутренний голос подсказывал ему, что самый лучший план – прирезать немца, бросить неподалеку от какой‑нибудь деревни пацана и двигать строго на восток, к линии фронта, а там правдами и неправдами пробираться на свою сторону. Как пересекать передовую, Иван понятия не имел, но полагал, что как‑нибудь справится. Однако если судьба немца была вполне ясна, то что делать с Колькой, Лопухин не знал. Бросать его на оккупированной территории, пусть даже ее и освободят в самое ближайшее время, казалось исключительной подлостью. Был еще вариант забиться в лесную глухомань и ждать, когда победоносная Красная Армия погонит врага к чертовой матери, товарищ Павлов выровняет фронт и перенесет бои на территорию противника… Но это тоже было как‑то… низко, что ли? Ждать, пока твои товарищи прольют свою кровь. Прятаться? Нет. Да и к лесной робинзонаде Иван был совершенно не готов. А после ночи на болоте, после мертвяков…
Лопухин вздрогнул и зажмурился. Вспоминать об этом не хотелось, но и забыть было невозможно. Иван даже пытался договориться со своей памятью, чтобы та оставила пугающие воспоминания на потом, когда можно будет спокойно сесть, проанализировать случившееся, разложить по полочкам материалистической теории… Хотя какая, к черту, теория?.. Рациональный подход проигрывал по всем фронтам, сыпался и, как говорили на комсомольских собраниях, показал свою полную недееспособность.
В общем, Лопухин понимал, что более безопасного места, чем отряд Болдина, для него не было. И иных вариантов для себя он не видел.
Хотя… если быть до конца честным, проскочила одна мыслишка. Гнусная. И словно бы вонючая…
Так пахли болотные твари. Гнилью, тухлым мясом.
Так пахнет и предательство. «Красноармеец, штык в землю!»
Гниль… мертвецы из болота… нежить… предатели…
Иван сжал виски ладонями. Голова гудела, ток крови болью отдавался в висках.
– Ну, чего стоим‑то? – прервал его размышления Колька.
– Да… Да. Пошли.
То ли от усталости, то ли оттого, что в голове было слишком много тяжелых мыслей, Иван сделал то, чего делать не стоило. Он повел свой маленький отряд по дороге.
Впрочем, действовать иначе его никто никогда не учил.
Миновав поворот, Иван уперся в деревянный шлагбаум и пулеметное гнездо около него.
– Halt!
Клацнула затвором винтовка.
Лопухин сделал полшага назад, растерянно оглянулся и уткнулся взглядом в черный зрачок дула, выглядывавший из придорожных кустов.
Приехали!
«Последнюю пулю себе», – мелькнуло в голове.
Но «наган» сейчас медленно опускался в придонный ил белорусского болота, чтобы через шестьдесят четыре года быть поднятым из осушаемого торфяника заезжими черными археологами, послужить причиной одного самоубийства, изнасилования и длительного тюремного срока. Через шестьдесят четыре года. Но не сейчас…
Позади тихо заплакал, опускаясь в дорожную пыль, доктор.
А Лопухин отчетливо понял, что вот сейчас его пристрелят.

46

В сарае, куда их швырнули, было тепло и сухо. Свет проникал через многочисленные щели в стенах, а единственное окошко располагалось где‑то под самой крышей, круглое и забитое досками крест‑накрест. Колька сразу же взобрался на стропила и выглянул наружу. Осторожно подергал доски. Разочарованно покачал головой.
– Вбиты крепко. А в щелку только голова и помещается.
– Чего там, снаружи? – поинтересовался Иван.
– Ничего. Улица. Пусто… – Паренек повис на руках и спрыгнул. – Чего с нами будет, дядь Вань?
Лопухин не ответил.
О будущем парнишки он не мог сказать ничего, однако на свой счет сомнений у Ивана не было. На подходе к городку они прошли мимо широкой, как футбольные ворота, виселицы. Ветер раскачивал обрывки веревок. Казненных снимали и хоронили, когда те начинали гнить. Но один остался висеть в назидание желающим встать на пути нового Ordnung. Босой, в линялой, рваной гимнастерке и с фанерной табличкой на груди: «Русский партизан».
На виселице болтался Парховщиков.
И пребывал он там уже давно. Несколько дней. Хотя всего два часа назад…
Иван закрыл глаза. Сжал виски ладонями, словно стараясь унять свистопляску, царящую в голове.
Мир вокруг сделался зыбким, каким‑то идиотски нелепым, хрупким, как стеклянная головоломка, которую невозможно сложить. Вроде бы все стало понятным, ясным, но вот игрушка чуть‑чуть поворачивается и… все рассыпается у тебя в руках. Мертвые встают из могил, солдаты не умирают от выстрела в упор, время скачет как умалишенное… Что еще?
На свой счет Иван иллюзий не питал. Его расстреляют или скорее повесят рядом с Парховщиковым, чтобы пуль не тратить. Но он не оживет и не станет спасать друзей на болоте, повинуясь долгу солдата. Лопухин просто умрет. И будет висеть с вывалившимся языком…
Где‑то он слышал, что если петля завязана правильно, то шея ломается от рывка, когда из‑под ног вышибают стул, и человек умирает сразу. Интересно, немцы умеют вязать правильные петли? Умирать от удушья, дрыгать ногами…
Лопухину стало очень‑очень страшно.
– Что с нами будет, дядя Ваня? – повторил свой вопрос Колька.
– Отпустят, – ответил Иван уверенно.
– Да?
– Да. Ты ж ничего не делал, просто шел по лесу и все. Только про Пелагею ничего не говори. Документов у тебя нет, скажешь, мол, за грибами ходил, заблудился.
– Да какие сейчас грибы?
– Ну… – Иван пожал плечами. – Еще куда‑то там… Рыбу ловил. Костер жег, хотел зажарить. Потом заблудился.
– А вы?
– Я… А меня встретил случайно, скажешь, я тебя обещал к городу вывести… – Иван прислушался. Снаружи послышался какой‑то шум. – Вот и вывел. Погляди, чего там.
Колька, словно только этим всю жизнь и занимался, взобрался наверх. Высунулся в окошко.
– Мужика какого‑то ведут.
Иван отошел подальше в глубину сарая. Двери заскрипели, двое молодцов впихнули внутрь нового пленника.
– Давай дед, не задерживай! – Один из КАПО вошел внутрь. – Так. А хлопец где? – Он держал винтовку на сгибе локтя, как охотничье ружье. – Ну?!
Лопухин молчал.
– Тут я… – отозвался Колька сверху.
– А ну, слазь! – гаркнул полицай, тыча стволом в парнишку. – Слазь, кому говорю! Только сунься у меня к окошку, башку враз прострелю! Понял?!
Колька молча спрыгнул и отошел к Ивану.
– Смотрите… У меня строго! Чуть что, так сразу… – КАПО показал Ивану кулак и закрыл дверь. Глухо лязгнул засов.
– Сволочь… – буркнул Колька.
Лопухин рассматривал приведенного полицаями мужчину. Тот действительно был в возрасте. Седая бородка, обширная лысина. Одет дед был в пиджак, на который, видимо, каповцы не позарились, рубаху и потертые брюки. На ногах были только портянки.
– Сапоги сняли? – поинтересовался Иван.
– Да, – дед всплеснул руками. – Я говорил им, что у меня размер не типичный… Но они не послушали. Все, говорят, в хозяйстве сгодится. – Он подошел ближе, чуть хромая и протягивая руку. – Семен Федорович Городецкий. Краевед.
– Иван Лопухин… Журналист.
Старик уловил паузу и понимающе кивнул.
– Я не буду вас ни о чем расспрашивать. Чтобы вы не подумали, что я провокатор. – Он сел в кипу сена. И пояснил, будто извиняясь: – Очень болят ноги…
– За что вас? – поинтересовался Иван.
– Да вот… – Старик пожал плечами. – Тут, видите ли, такая заминка вышла… Этот Василь, ну, что вам тут угрожал, он, видите ли, из таких… Как же это?..
– Кулак, что ли?
– Нет‑нет, – Семен Федорович замахал руками. – Совсем даже наоборот. Ему советская власть все дала. Просто человек такой…
– А вас‑то как?..
– А дочку я свою за него не пустил. Года два тому назад. – Старик растерянно улыбнулся. – Вот как вышло‑то? Сейчас был бы, что называется, при власти.
Иван покачал головой.
– Уж лучше в сарае, чем…
– Вы полагаете?
– А чего тут полагать?
Старик вздохнул.
– Наверное, вы правы, молодой человек. А, простите, вас за что тут держат? Если не хотите, не отвечайте.
– Не знаю. – Иван плюхнулся в сено. – Я журналист. Собирал материалы… Документы потерял. На болото забрался. Едва вылез… – Лопухин вздохнул. Эта байка могла обмануть разве что старика‑краеведа. – Жду вот допроса…
– А в поселке сейчас только местные власти. И небольшой немецкий гарнизон, – охотно поделился своими знаниями Семен Федорович. – Все ждут коменданта из Гродно. Допрашивать вас будет, скорее всего, именно он.
Иван пожал плечами.
– Большая шишка.
– Ну, именно он допрашивал того несчастного. Которого вы, несомненно, видели… – Старичок покосился на Кольку. – Ну… Там, на въезде. Вы понимаете?
– Понимаю.
– Вообще у немцев все по бумажкам. Все как положено. Всем выдали аусвайс. И знаете, это хорошо, что у нас тут именно немцы.
– Чем же?
– Я слышал, – старик понизил голос, – что кое‑какие районы… Были… ну… власть там была передана…
– Вы хотите сказать, что они были оккупированы? – громко спросил Иван.
Семен Федорович вздрогнул.
– Ну, да… Можно и так сказать. В общем, там стояли румыны.
– И что же?..
– Я слышал… что там творилось… Это… Это ужас, молодой человек. Лучше уж немцы.
– Лучше? Чем лучше?
Старик вздохнул.
– Лучше, чем румыны, молодой человек. Давайте не будем…
– Давайте, – Иван вытянулся. – Вам, как я вижу, аусвайс не помог.
– Не помог. – Семен Федорович грустно кивнул. – Но, если честно, я жду коменданта. Все‑таки именно он является сейчас настоящей властью. А не этот… бывший голодранец с повязкой.
– С чем?
– Ну, с повязкой… – Дед дотронулся до рукава. – Вот тут…
Иван кивнул.
– Понимаю.
– А простите, молодой человек, какая тематика была у вашей статьи? – вдруг спросил краевед.
– Какой статьи?
– Ну, вы же журналист. Я так понимаю, что из столичной газеты?
– Э‑э‑э… Ну да. Я собирал разные легенды и… сказки!
– О! – Семен Федорович заметно оживился. – Так вы почти коллега. Для журнала?
– Да. В целях… популяризации народного творчества.
– Очень хорошо! Очень хорошо! – Старичок приподнялся и заговорил быстро и сбивчиво: – Я же в этом очень хорошо разбираюсь. Вы понимаете, тут же огромные пласты. Большие наслоения различных мифов, культур. К тому же леса. Это как котел… Понимаете? Котел, где варится все самое удивительное, тайное. Полно загадок, которые человеческое сознание трансформирует соответствующим образом. Удивительные истории рождаются в этих краях! Удивительные! Вы вот знаете, например, что местные жители полагали, до революции, конечно, что души евреев уходят не в рай или ад, а в специальную бездонную яму? И падают туда вечно. Удивительно, правда? Какие интересные параллели напрашиваются. А знаете почему поляков дразнят «лях‑девятиденник»?
– Нет.
– Считается, что поляки рождаются слепыми и прозревают только на девятый день. Как животные. Потому что произошли они от побитой богом собаки, которая съела первого Ляха, слепленного господом из теста. Бог застал ее за этим делом и тряс, пока не получилось множество ляхов. А мазуры шепелявят потому, что им черт в драке зубы выбил. А знаете, что когда святой Петр разнимал дерущихся хохла и черта, то оторвал обоим головы, а когда приставлял обратно, то перепутал?! От этого все украинцы – чертоголовые! Каково? – Старик говорил и говорил, повторялся, сбивался, начинал заново. Иван понял, что, несмотря на внешнюю покорность судьбе и надежду на то, что барин, то есть комендант из Гродно, всех рассудит, дед боялся. И пытался заглушить свой страх болтовней, словно доказывая самому себе: «Я не лишний, не лишний, я много знаю. Я не лишний». – В этих краях страшно не любят чужаков. Да и не только в этих. Если брать шире, их не любят все восточные народы. От этого и фольклор такой. Поляки не любят русских, русские не любят евреев, белорусы терпеть не могут украинцев, те, в свою очередь, не любят поляков. И так далее, весь Восток поражен этой заразой нелюбви к какому‑либо народу. Все сказки про это. Да что там сказки? Даже великие… Тот же Пушкин, например. Или Лермонтов. И это касается, так сказать, цивилизованных, а если идти на Восток дальше…
– А я вот слышал, что если татарин не помог человеку в степи, это как убийство… – вдруг сказал молчавший до этого Колька.
Старик запнулся. Потом потряс головой и ответил:
– Нет, молодой человек, все может быть, но это, так сказать, надстройка, налет цивилизации. А если смотреть на сказки, поговорки…
– А у грузин есть поговорка: «Гость в доме – бог в доме», – вздохнул Иван. – И вообще, я был там, очень гостеприимные люди.
– Э‑э‑э… Где, простите? – поинтересовался Семен Федорович и поправил на носу несуществующие очки.
– В Грузии. И на Украине был. И в Карелии. – Лопухин внимательно посмотрел на старика. – Врете вы, товарищ краевед. Зря. Выводы какие‑то… неверные. Скороспелые. А ведь уж седой человек. Несолидно как‑то получается. Украинцы, белорусы, русские, поляки… Все народы – братья. Большая семья. Я где только не был и нигде ничего такого не видел. А вы говорите…
Краевед тяжело вздохнул.
– Это не я говорю, это народ говорит. В сказках своих.
– Сказки всякие бывают. Их разные люди придумывают. А гады везде имеются. Что ж, только их и слушать теперь?
– Нет, конечно, нет. – Старичок увел глаза в сторону. Завозился, устраиваясь поудобнее. – Просто из песни слов не выкинешь. Раз уж так сложилось, то и не сделаешь уже ничего.
– Тоже зря вы так, – опять не согласился Иван. Он чувствовал в себе страстное желание противоречить краеведу. Даже если бы тот заявил что‑нибудь совсем само собой разумеющееся, Лопухин нашел бы что возразить. Так уж получалось, что выводы Семена Федоровича сильно расходились с тем, во что верил и чем жил Иван. – Что значит «сложилось»? В этой жизни все от нас зависит. Человек потому и не животное, что все может по своему разумению изменить.
– Да? – Краевед ехидно сморщился. – А вот выбраться вы отсюда по своему желанию можете?
– Не надо передергивать… Я про другое говорю.
Они замолчали. Старик ежился, будто от холода, Иван жевал травинку, а Колька снова забрался на свой наблюдательный пункт.
Так прошел час. Снаружи тоже все было тихо. Только однажды в пределах видимости проехала телега, груженная каким‑то барахлом.
– Василь, подлец, – прошипел Семен Федорович. – Конфискует! Гнида голозадая…
Иван не ответил.
Старик прошелся по сараю. Стукнул в двери.
– Эй! Кто там сторожит? Жорка?
– Чего тебе? – лениво отозвались снаружи.
– Когда там комендант приедет?
– Так он тебе и помчался, пятки смазал… – Невидимый охранник фыркнул. – Нужен ты ему, старый пень.
– Но‑но! У меня, между прочим, все документы имеются.
– И чего? – В сонном голосе часового послышался интерес.
– И того, что порядок должен быть! Суд, разбирательство. Я вам, паразитам, покажу еще! Развели самоуправство! Комендант приедет, все попляшете у меня. Все ему расскажу. И как девок насиловали, и про грабеж ваш бесстыжий…
– Ага, испужал… Сиди там, не вякай. А не то в нужнике утоплю.
Что‑то твердое ударилось в дверь.
Невидимый Жорка зашевелился, устраиваясь поудобнее на сене. Иван представил себе, как КАПОвец натягивает на глаза кепку, ворочается и погружается в дрему, обняв выданную новой властью винтовку, символ и опору этой самой власти. Лопухин подошел к воротам ближе, провел рукой по стене и вдруг понял: часовой лежит прямо тут. Вот голова, плечи… Отлично видимая через щели тень.
Иван легонько толкнул доски. Те качнулись с легким скрипом. Если хорошо ударить ногой – вылетят. Только вот КАПО…
– У вас ножа нет? – поинтересовался Лопухин у краеведа.
– Вы что?! – Тот взмахнул руками, как всполошившаяся большая птица. – Вы что?! Даже если бы и был, я бы вам не дал! С ума сошли?! Это же… Это же… Убийство! Побег! Да из‑за вас нас тут… как курей! Порежут и пожгут к черту! Как Жуковку! Или румын каких пришлют, не приведи господи!
– А вы в леса уходите, – подал сверху голос Колька. – В Жуковке мужики так и сделали…
– Какие леса?.. – Старик хотел закричать, но в последний момент сдержался. – Какие леса? Только‑только порядок установился! – Он погрозил Лопухину пальцем. – Не думайте даже!
– Да ладно, – Иван отошел от двери. – Ножа‑то один черт нету. Да и не достану через щели. Если только штыком. Или вилами… Колька! Вил нету там, наверху?
– Ничего нету, – ответил паренек. – Я уж все облазил. Веревка только…
– Вы точно с ума сошли! – Краевед выпучил глаза. – Что за выдумки? Что за героика?! Это же не шутки! Приедет комендант, он цивилизованный человек, вы ему все расскажете, и все образуется.
Скорее из желания позлить старикашку Лопухин обратился к Кольке:
– Вот сейчас бы твоего черта с вилами… Чтоб он тут потыкал.
– Какого такого черта? – Семен Федорович только руками всплеснул. – Какими вилами?!
– Да такими, которыми он в местные болота тыкал. Что же вы, товарищ краевед, не знаете?
– Это про чертовы бочаги, что ли? – Краевед вмиг успокоился. Казалось, он мог адекватно существовать только в своей работе. – Тут, кстати, они не одни такие, да. Вообще места странные, чертово болото, бочаги, вилы, лес, горка…
– Ворота, – добавил Иван.
– О! И про них слышали! – Старик обрадовался. – Очень интересная история. Тут очень широкий фольклор связан с чертом и болотами. На самом‑то деле никакого черта нету, а есть сложное явление природы. Но темные народные массы все склонны приписывать врагу рода человеческого.
– И как же вы объясните эти… бочаги бездонные?
– Ну, молодой человек. – Старик прошелся по сараю, как по кафедре. – Бочаги совсем не бездонные, это просто такая метафора. Есть у них и дно, и научное объяснение…
– Какое же?
– Это карст. Карстовые болота, не такой уж редкий феномен, кстати. Сложная система подземных пещер, каналов. Такой, видите ли, природный фильтр, через который вода проходит и снова возвращается в реки… Как по кругу. А уж людишки наворотили вокруг хиромантии различной. И черт у них вилами в болото бил, и черти там яму рыли, чтобы всю землю белорусскую вычерпать, и сам сатана в эти леса упал, когда его господь бог с неба сбросил… Чего только не понарассказывали. Был я на тех болотах, был. Самые обыкновенные болота.
– Ночью были?
– Зачем же, – удивился краевед. – Днем.
– А гать видели?
– Гать? Какую гать? Сказки это, молодой человек, сказки! Незачем на этом болоте гати ставить. Нехожее болото. Всякая клюква‑брусника по краю растет. Там и собирать безопасней. А вглубь только сумасшедший сунется. Для чего?
– Ну, – Иван пожал плечами, – из деревни в деревню ходить, например.
– Ох, тоже мне гости… Зачем, скажите мне? Люди‑то ленивые тут. Лес есть, охота там, грибы‑ягоды… И ладно. Уж если кому захотелось в другую деревню сходить, так проще болото обойти, чем целую гать городить. Это тоже сказка – Чертова гать. Хотя вот каждый второй ее тут видел. А попроси показать, так тут же у всех память отбивает… Такая вот метаморфоза! – Старичок засмеялся.
– А вот я слышал, что на гатях следы вырезают. Ну, вроде в старые времена такой был обычай….
– Был, был… – Краевед снова уселся в сено, отмахнулся. – Это как кресты на кладбище. Знак.
– Получается, обычай был, а гать – нет?
– Почему же? Была гать, конечно, давно… Но сейчас нету ее.
– А почему след, а не тот же крест или там… какие‑нибудь черточки?
– Ну, это очень старый обычай. Даже древний. Уходит корнями в века, когда христианство еще только‑только зарождалось. А когда оформились кладбища в нашем нынешнем понимании этого слова, то хоронили в болотах людей… как бы так сказать, не самых достойных. Тех, над кем кресты ставить вроде как и грешно. Но чтобы обозначить это место и закрыть, так сказать, покойному путь в мир живых, к месту его приковать, рисовали знаки. След. Или резали. Это в разных местах по‑разному. Вот так, молодой человек.
– А почему именно след? Почему не какой‑нибудь другой символ? Я хочу сказать, что есть символы и попроще… Колесо какое‑нибудь.
– Смерть, молодой человек, это ведь переход. – Старичок хитро поглядел на Ивана. – Даже материалистическая теория этого не отрицает. Переход от активного существования к, так сказать, пассивному… А если это переход, то и символ должен быть такой. Соответственный. Понимаете? След. Именно след, а не колесо какое‑нибудь. Колесо – оно куда толкни, туда и покатится, а у следа направление есть. Так и рисуют, в одну сторону. Чтобы, значит, покойный не вернулся.
– А если в обе стороны? – с замиранием сердца спросил Лопухин.
– Не бывает так. – Семен Федорович засмеялся. – Иначе, получается, что переход в обе стороны. Ну, это, конечно, в теории. Мы‑то знаем, что после смерти никаких переходов не бывает. Но древним людям казалось, что обязательно должно быть что‑то…
– Значит, вы не встречались с переходами… тьфу ты, с такими местами, где в обе стороны следы ведут?
– Вот знаете, молодой человек, вы бы лучше не по лесам бродили, а зашли к краеведам нашим! И получили бы понятный, систематизированный материал. А то наслушались черт знает чего… Вы поймите, народ тут темный! Леса, болота, медведи… Темный народ! Такого понарасскажут… а вы потом опубликуете. Получится неудобно.
– Но разве легенды и сказки не народ придумывает и рассказывает?
– Нет… – Старичок замахал руками. – То есть да. Но надо же понимать, молодой человек, что это не просто так, наслушались по хуторам, и готово! Тут важна система. Что‑то в нее укладывается, что‑то нет… Иначе получаются всякие чертовы гати, чертовы ворота… А вы их видели? Сказка сказке рознь! Одно дело – Баба Яга, в которую при всем желании верить нельзя. А другое дело – Чертова гать, которая, по слухам, умершего может вернуть! И человек слаб! Да! И темен! Особенно здесь. И ходят потом по болотам, топнут! Вы понимаете, какая ответственность ложится на наши плечи?!
– Я как‑то об этом не подумал… – Лопухин неожиданно смутился. Хотя вроде бы и статьи у него в планах никакой не было, а как‑то неудобно стало.
– И никто не думает. – Семен Федорович скорчил кислую физиономию. – Вообще странно, что вы интересуетесь, молодой человек.
– Отчего же странно?
– Для статьи как‑то очень уж глубоко…
Иван не нашелся что ответить, и старик откинулся на сено, закрыл глаза и вроде бы задремал.

47

Ближе к вечеру в сарай принесли баланду. В трех мисках с теплой водой плавали обрезки капусты и пара картофельных кубиков. Ложек заключенным не полагалось, зато полагался кусок хлеба.
Иван выхлебал баланду в два глотка, не морщась. А хлеб потом долго и с удовольствием щипал по кусочку. Наслаждался чуть солоноватым вкусом, таким обычным и таким удивительным.
Колька, как проголодавшийся птенец, проглотил все еще быстрее Лопухина. Разве что миску не вылизал. Иван разломил кусок хлеба пополам и кинул парнишке на его насест.
– Тебе самому мало, – буркнул Колька, но подарок принял. – Спасибо…
Краевед с сомнением оглядел ужин и отошел в дальний конец сарая.
– Не люблю, когда смотрят.
– Да пожалуйста. – Иван повернулся к старику спиной.
Тот поел. Промокнул миску хлебной мякотью, которую тоже отправил в рот.
– Не густо. Если так будут кормить, долго мы тут не протянем, – резюмировал Лопухин.
– Нам долго и не надо, – отмахнулся Семен Федорович. – Завтра все решится.
– Почему завтра?
– Комендант приедет завтра. Сейчас уже вечер. Значит, приедет только завтра.
– Почему?
– Боятся они по ночам тут кататься, молодой человек. Боятся. И совершенно справедливо. В лесах разного сброда полно. Кто‑то просто ушел, отсидеться, кто‑то на чужое добро позарился. Солдаты еще разные… Да и местным ночью лучше особенно не шастать. Комендантский час опять же.
«А ведь дед чистая контра, – устало подумал Иван, разглядывая силуэт старика. В сарае было совсем уже темно. – Скрытый враг народа. Его бы сдать куда следует, сказочника чертового. Да только до этого «куда следует» как до неба».
Ночь была тихой. Даже цикадного стрекота слышно не было.
Колька, зарывшись в сено, спал, как может спать только ребенок – тихо, безмятежно, с верой в будущее. Старый краевед привалился к дверям и уронил голову на грудь, однако все время просыпался, вздрагивал. И только Лопухин бродил по сараю от одной стены до другой, стараясь, впрочем, не шуметь слишком. В голове рождались планы побега, один безумней другого. Ему казалось, что как раз сейчас самое время, чтобы выбить доски, выскочить на улицу, придушить часового и бежать… Однако частью сознания он понимал: невозможно. Старик – не подмога, а парнишка только зря подставится. Да и часовой, судя по всему, недавно сменился и тоже не спит, ходит туда‑сюда. Такой и спать не станет из желания выслужиться, зарекомендовать себя перед новыми хозяевами. А значит, на внезапность рассчитывать нечего. Может быть, позже, часам к четырем ночи, стража устанет… Но сейчас – нет.
Да и куда бежать?
Иван припомнил, как строил планы, собираясь выяснить у местных жителей местонахождение партизанского отряда. Усмехнулся.
Немцы на занятой территории действовали основательно. Железные таблички с названиями городков, местная администрация. Посты на дорогах. Аусвайсы. Закон и порядок.
Человек, появившийся из леса, без документов, не имел никаких шансов.
А значит, бежать надо снова в лес. Жить там на правах затравливаемого животного. Бегать от поисковых команд. И искать, искать своих… Которых, может быть, и нет уже вовсе.
Хотя был еще вариант обмануть приезжего коменданта байкой про журналиста, заблудившегося в местных лесах. Попытаться устроиться в этой жизни. Искать верных людей, собирать из них ячейки. Начинать бороться. Подполье.
«Кому ты врешь? Господи! Кому?! – Лопухин схватился за голову. – Совсем сдурел! Поверил в свои же байки! Какой журналист? Тебя доктор сдаст с потрохами. Сейчас его уже, поди, откармливает местный гарнизон, а сам он строчит отчет этому, черт бы его побрал, коменданту. Тебя повесят! Повесят рядом с Парховщиковым! И мальца тоже!»
Иван бессильно метался по сараю. В голове крутились варианты побега, один другого дурнее. Надо было что‑то делать. Что‑то делать! Но что?!
Он снова и снова обшаривал сарай. Трогал доски. Но шатались они только в одном месте, неподалеку от двери, там, где спал сейчас старикашка‑краевед. И там же красноречиво бряцал винтовкой охранник. Лопухин даже, рискуя свернуть шею, взобрался наверх. Попробовал на крепость крышу.
Нет. Прибитые внахлест доски держались крепко, не давая даже зацепиться за краешек. Выбивать такие умаешься, да и грохот будет стоять окрест…
Казалось, что выхода нет, что уже завтра утром мордатый Василь выбьет из‑под ног табуретку, а шею захлестнет грубой петлей…
Ночью особенно остро хотелось жить. Совсем не так, как днем, когда можно было спорить со стариком, выслушивать его россказни, говорить о каких‑то посторонних вещах, сказках. И ничего не бояться.
Но не ночью.
Иван снова взобрался на потолочные балки. Раскорячился там, стараясь хоть что‑нибудь разглядеть в уличной темноте через узенькое окошко. Прислушивался…
«Парховщиков ведь недалеко ушел, недалеко! Может, он?..»
Но под окном только брякал винтовкой часовой. Вздыхал о чем‑то бывший голодранец Василь, успевший отожрать морду при советской власти, а теперь прислуживающий власти другой. Прислуживающий с удовольствием и старанием. Потому что эта власть дала ему винтовку и право карать и миловать. Оттого и нравилась она Василю. От всей души нравилась.
Только было отчего‑то тоскливо у него на душе.
Непонятная грусть не давала Василю спать. Он жался, вздыхал. О чем? Может, о бабе, хотя было теперь их у него в избытке… А может, извечное иудино проклятье уже давило на плечи, царапало…

48

Странно, но утром комендант не приехал. Несмотря на уверения краеведа, оккупационное начальство не особенно стремилось разбираться с какими‑то пленными. Однако и в расход их пускать явно не собирались, потому что часам к десяти невыспавшийся, а оттого злой Василь приволок две миски гречневой каши и по куску хлеба. Судя по всему, заключенных взял на довольство местный гарнизон – каша была рассыпчатая, с маленькими, но все‑таки мясными кусочками.
– А почему две? – поинтересовался краевед.
В дверь просунулся второй КАПО.
– Нечего на тебя, крысу, продукт немецкий тратить! Помалкивай!
– На меня?! – Старик аж захлебнулся от негодования. – Да как вы…
– Когда нас будут допрашивать? – вышел вперед Лопухин. – Долго тут еще мариноваться?
– Не терпится? – оскалился Василь. – Комендант задерживается. – И добавил, как о барине: – Они звонили вчерась.
Это объясняло и солдатскую кашу, и что‑то неуловимое, появившееся в манерах КАПО. Пленники получили особый статус. Статус хозяйских.
А вот несчастный краевед ничего такого не получил.
И Иван даже подумал, что о Семене Федоровиче комендант и слыхом не слыхивал.
– Вот приедет, я вам задам! – тряс кулаками старик. – Я всех вас на чистую воду!.. Окопались тут!.. Помню я, помню, все помню!..
Что там помнил старик, было непонятно, но охрана переглянулась. И было нечто в этих взглядах…
– Семен Федорович… – прошептал Иван. – Не надо…
– Надо! – Краевед раскраснелся, принялся размахивать руками, отчего сразу стал похож на разгневанную курицу. – Надо! Этим голопузым давно пора показать их настоящее место! Дорвались! Жируют! Кто они такие, скажите мне? Кто?! Рванина! Разбойники! Всех на чистую воду, всех! И тебя, Василь! И тебя, Жора! И Гришку вашего! Всех подведу под монастырь!.. – Он ткнул худым пальцем в хищно ощерившееся лицо Василя и выкрикнул: – Враги Рейха!
В сарае повисла тишина.
Молчал, тяжело отдуваясь, старичок‑интеллигент, молчали КАПО, молчали Иван с Колькой. Удивительная это была тишина, в которой каждый услышал что‑то свое.
– А ну, выходь, – хриплым, сдавленным голосом произнес Василь. Дуло добротной, образца 1898 года, немецкой винтовки смотрело точно старику в живот. От этого у краеведа в желудке сделалось пусто и остро сжалось в паху. – Выходь!
– Не имеете права, – испуганно, но твердо ответил Семен Федорович. Он выпрямился, заложил руки за спину и демонстративно отвернулся. – Не имеете права!
– Выходь! – зарычал Василь и двинулся к нему.
Лопухин напрягся, но седоусый Жора передернул затвор и сделал несколько шагов вперед, целясь Ивану точно между глаз. Было видно: этот не промахнется. И рука не дрогнет… Видать, знал краевед что‑то про этих ловких мужичков, знал. И разбойничками величал не зря.
– Не имеете права! – испуганно взвизгнул старик, из яростного обличителя мигом превратившись в жалкое существо. – Не имеете права…
Однако на взбесившегося Василя это блеяние не оказало никакого воздействия. Мужик швырнул краеведа к двери, в два шага догнал, пинком вышиб на улицу.
Жора, двигаясь спиной вперед и не спуская с мушки Лопухина, вышел следом.
Двери захлопнулись. В тот же миг Колька вихрем взлетел наверх и высунулся в окошко.
– Повели куда‑то!
– Слезай, – устало сказал Иван. – Нечего там смотреть…
Но парнишка не слушал.
– Он отбивается! В морду одному дал! – Колька замолчал, потом добавил, чуть тише: – Бьют. Прикладами…
– Встань! Встань, говорю! – неслось с улицы.
«Хоть бы подальше отвели, – подумал Иван. – Не станут же на виду у всех…»
Он знал, что происходит там, за стеной. Будто сам видел.
Краевед валяется в пыли, смятый, как куль с тряпьем. Его топчут сапогами и бьют прикладами. Кровь. Грязь. Красные слюни. Выбитые зубы.
Потом его поднимают пинками. Он снова падает. Его опять бьют. Заставляют встать.
Гонят вдоль по улице.
Старик шатается. Но идет, превратившись в послушное, готовое ко всему животное.
– Уходят куда‑то… К лесу вроде…
Но до леса они не дойдут. Иван знал, и знал наверняка, что будет дальше.
Там, через улицу, вдоль городка идет широкая отводная канава, куда по весне, в разлив, из местной речушки заходят глупые караси, и их, как сойдет паводок, можно брать руками.
До этой канавы и доведут возомнившего о себе невесть что краеведа.
– Стой!
Толстомордый Василь, зло стиснув зубы, прошипит:
– Сука…
И выстрелит старику в затылок. В той канаве тело и пролежит до осени, пока не зарядят дожди, вода не поднимется и не смоет то, что осталось от Семена Федоровича, к чертям собачьим. Вместе с аусвайсом и надеждой на новый порядок.
Иван знал, как это будет. И отлично понимал, что пока еще краевед жив, у него есть немного времени. Как только разъяренные КАПО вместе со стариком скрылись из виду, Иван подскочил к дверям, нашел слабое место в стене и что было сил принялся лупить по доскам ногой. Выбив изрядный кусок, он ухватился руками за изломанные края и начал раскачивать, тянуть и толкать дерево, стараясь расширить проем насколько возможно. Несмотря на то что доски шатались и скрипели, выломать их получилось не сразу. Треск совпал с близким выстрелом. Иван не рассчитал сил, упал на спину. Дыра в стене зияла острыми зубьями щепок. Несколько раз вдарив по ним ногой, Лопухин схватил Кольку за ворот и швырнул к пролому.
– Пошел!
– Дядь Вань! Я… А вы?! – В голосе парнишки послышались близкие слезы.
– Пошел, щенок! – зарычал Иван, выталкивая Кольку наружу. – Я с тобой пойду, пойду! Давай! – Он высунулся за выскочившим в дыру парнишкой и крикнул: – Беги! К лесу беги! Где документы я зарыл, помнишь?!
– Помню!
– Возьмешь их и дуй к чертовой матери! Найдешь наших, расскажешь про меня и что полегли пограничники как один! Все. И доктора я упустил! Все понял?! Пошел!
– Дядь Вань!
– Убью, сопляк! – заревел Лопухин и рванулся вперед, чувствуя, как впиваются в спину острые деревяшки.
Порыв его был так страшен, что Колька взвизгнул и кинулся наутек.
Иван ворочался, как медведь в берлоге, изо всех сил толкаясь ногами. Пытался развернуться так, чтобы проползти в образовавшуюся нору боком. Но чувствовал и понимал – не выбраться.
– Ах ты, гнида, – скорее удивленно, нежели зло прозвучал чей‑то голос над головой. – Далёко собрался?
Лопухин вывернул голову и, жмурясь от яркого солнца, разглядел седые усы Жоры.
– Парня упустили! – крикнул, появляясь из‑за сарая Василь.
– Гаденыш… – со смаком произнес Жора и от души пнул пленного в лицо тяжелым ботинком.
Иван обмяк.
Василь присел рядом, приподнял голову Лопухина за волосы. Отпустил.
– Дурак ты, Жорка.
– Я?
– А кто ж?
– Тю… С чего бы?
Василь поправил сползшую нарукавную повязку и пояснил:
– Как мы его вытаскивать будем теперь? Он же защемился теперь намертво. Нельзя было подождать, пока сам выберется?
Жора хмыкнул.
– Ну, погорячился… Пацана‑то догнал?
– Куда там! Дернул как заяц. Я стрельнул вслед…
– Попал?
– Да вроде…
– Ну и черт с ним. Скажем, что убит. Пытался сбежать. А тело по жаре прикопали уже, от греха подальше. На кой ляд он господин коменданту нужен? Вот с этим еще разговор будет, а с мальчонки чего взять?..
– Вот дурак ты, Жора, как есть дурак. – Василь облокотился о стену. – Это получается, что мы плохо их стерегли, что ли?
– Ну… – Жора почесал в затылке.
– Баранки гну… Пошли с фрицами разбираться, вона пылят.
По улице спешил встревоженный выстрелами немецкий наряд.

49

Кое‑как выдернув Лопухина из дыры, солдаты стянули ему руки за спиной и кинули в дальний угол сарая. Пока немцы, лениво переговариваясь, сторожили Ивана, хмурые КАПОвцы заколачивали проделанный им лаз новыми досками.
– Хреново держит, – сказал Жора, попинав ногой неровно приколоченные деревяхи. – Гвоздей бы еще набить.
– И так пойдет. – Василь смачно отхаркался и сплюнул. – Поленницей завалим, вот и вся недолга.
Он что‑то пнул. Послышался грохот обваливающихся дров.
– Ну да, сгодится, – одобрил Жора. – Голова у тебя, Васька, варит. Как с тем партизаном.
Василь довольно хрюкнул.
Когда Иван открыл глаза, перед ним стояли два высоких белобрысых парня в гимнастерках с закатанными рукавами. Положив кажущиеся огромными ладони на черные, висящие на шеях «шмайсеры», немцы приветливо разглядывали Лопухина.
– Смотри. Очнулся.
– Это хорошо. Но с таким лицом он не скоро пойдет к девкам.
Оба радостно засмеялись.
– Думаешь, надо охранять его самим?
– Почему? Он уже один раз чуть не сбежал. Пусть русские стерегут.
– А если сбежит?
– Тогда это будет не наша проблема.
Оба говорили по‑немецки, нисколько не стесняясь пленного. Скорее всего, они просто не догадывались, что Лопухин понимает их речь.
Когда КАПОвцы закончили работу, немцы молча развернулись и ушли.
– Не уважают, – поджал губу Василь.
– Ничего… – Жора подошел к Ивану. – Это нам не в тягость. Еще посмотрим… – Он присел около Лопухина. – Вот что, мил человек, есть у меня к тебе разговор. И упреждение такое: если ты еще раз сбежать попробуешь, мы тебе ноги сломаем. Чтобы, значит, бегал ты не так быстро. А рыпаться станешь, так и вообще отведем вон к околице да шлепнем. Нам это недолго. И ты не думай, что комендант немецкий нас остановит. В леса подадимся, только нас и видели.
Иван молча рассматривал Жору.
– Да ты не смотри так, не смотри… – неожиданно зло прошипел тот. – Не зыркай тут! Знаю, что думаешь, знаю! Только человек – он всегда где лучше ищет, понял?
– А чтобы ты лишнего не думал, – продолжил Василь, подходя ближе, – мы тебе сейчас немножко прояснение сделаем.
И он с силой, прицельно, пнул Лопухина под колено. От острой боли Ивана скрутило. Остро захотелось обхватить отбитое место, сжать. Но руки были связаны за спиной.
Жора, не поднимаясь, несколько раз ударил пленного кулаком в лицо, каждый раз выбивая из глаз снопы искр. Потом схватил Ивана за грудки, поднял рывком и насадил животом на согнутое колено. Лопухин снова упал на пол. Тут же Василь пнул его в спину, стараясь засадить по почкам, чтобы отбить, чтобы пленный каждый раз мучился, мочась кровавыми сгустками. Иван опрокинулся на спину, поджал ноги, чтобы прикрыть пах и живот. Тогда его стали просто топтать, высоко поднимая сапоги и метя каблуком в грудную кость. Дышать сделалось совершенно невозможно, перед глазами поплыло темное марево. Лопухин захрипел, перевернулся на бок, получил еще несколько пинков в живот и лицо. Во рту гадко скрипнуло и стало заполняться соленым жаром…
– А в следующий раз все зубы выплюнешь, – пообещал напоследок Василь.
Рачительные мужички аккуратно развязали веревку, стягивавшую руки Ивана, и ушли. Лопухин еще долго валялся на грязном сене, стараясь унять боль и сплевывая кровь.
Через некоторое время вернулся Василь, принес бадейку с водой. Поставил около дверей.
– Умойся, – буркнул он. – Комендант приедет к вечеру. Чтоб ему с твоей морды плохо не сделалось.
Ушел.
Лопухин подполз к бадье, напился, поплескал на лицо. Морщась от боли, ощупал рот. Кроме раскрошившегося зуба и разбитых щек, особых повреждений вроде не было. Ну, еще губы как блины и болят – не прикоснуться.
Но это заживет.
Лопухин осторожно спустил штаны. Под коленной чашечкой наливалась здоровенная шишка. Перелома не было, но болело сильно. На груди расплывался здоровенный синячище. Еще кровоподтеки красовались на ногах, ребрах… Но это были уже мелкие брызги. Главное – не было переломов. КАПО свое дело явно знали. Такие могли бить человека долго, причиняя ему максимум страданий, но не сломав ни единой косточки. Чтобы, значит, материал не портить.
Иван осторожно вытянул ногу и принялся растирать колено. Все остальное могло подождать, но если подвернется возможность бежать, нога должна работать.
Лишь бы Колька успел убежать. Все остальное казалось Лопухину неважным. Теперь он имел возможность озаботиться собственной судьбой. Или, наоборот, плюнуть на нее с высокой колокольни и утопиться к черту в этой самой бадье. Всего‑то дел… сунуть голову поглубже да вдохнуть посильнее. То‑то КАПО обозлятся.
Хотя топиться, положа руку на сердце, не хотелось.
Хотелось жить.
И этого Иван боялся больше всего.
Этой жажды жизни. Непреодолимого стремления видеть свет, ходить по земле, пить, есть, чувствовать радость, любовь, плакать, смеяться.
Лопухин боялся, что именно это желание жить подтолкнет его к позору. Заставит…
А, собственно, что он может?
Иван задумался.
Местонахождения отряда он не знает. Важных военных тайн ему никто не доверял и не доверит. Все его товарищи мертвы. Колька сбежал.
Что он может рассказать?
Да ничего. Он жив только потому, что вел с собой немецкого доктора. И местный комендант считает, что может заполучить какую‑то ценную информацию. Куда‑то же этот русский доктора тащил! Знал небось куда…
Лопухин почувствовал, что его легонько колотит.
Странно, почему комендант сам едет сюда, а не его, пленного, конвоируют в Гродно? Почему так?
Иван постарался вспомнить слова старика‑краеведа.
Что‑то он там говорил про гарнизон?.. Городок охраняется малыми силами? Нет возможности отконвоировать пленного в город? Тогда почему бы не прислать за ним отряд? Много чести? Выходило странно: гонять коменданта можно, а переслать пленного – нет?
Иван почувствовал, что путается. В голове и без того гудело от побоев.
Он осторожно подобрался к бывшей дырке в стене. Через щели в новых досках виднелись завалившие проход чурбаки.
Лопухин прислонился к стенке, прислушался.
На улице было тихо. Только где‑то далеко лаяла собака.
Иван прикрыл глаза и почувствовал, как проваливается куда‑то. Далеко, глубоко в темное мягкое облако, полное дождя.

50

Его разбудил грохот запоров, скрип двери и чей‑то возмущенный голос:
– У меня пропуск! Пропуск!
– Сиди, разберемся потом. – Жора втолкнул внутрь сарая человека в форме РККА без ремня и сапог.
– У меня пропуск! – Человек кинулся к закрывающейся двери, получил прикладом под дых, согнулся.
Грохнул засов. Весело засмеялись КАПО.
– Больно как… – Красноармеец, согнувшись пополам, пытался выровнять дыхание. – Суки, больно как…
– Вы откуда? – прохрипел Иван и замолчал. Говорить разбитыми губами было очень больно.
– Кто тут? – Боец вскинулся, осмотрелся.
Их взгляды встретились, и Иван узнал…
В памяти всплыло. Ночь. Костер. Мечущийся в бреду Колобков.
И красноармеец, подсевший к огоньку поговорить. «А еще я слышал, у них в тылу тушенку дают».
– А, политрук… – Красноармеец криво усмехнулся. – Вот ведь как. Свиделись.
– Как вас зовут, боец?
– Владимиром кличут. Резун моя фамилия. – Солдат подбоченился. – А что, политрук, в книжечку запишешь да генералу пойдешь жаловаться?
– Может, и пойду, – хмуро отозвался Лопухин.
– Не успеешь, – улыбнулся Резун. – Я слышал, с политработниками немцы цацкаться не любят. Шлепнут, да и пес с тобой. А у меня пропуск!
Он разжал ладонь, показывая скомканную бумажку. Иван узнал виденную уже листовку с девизом: «Штык в землю!».
– А за то, что я тебя, гниду, сдам, еще и поощрение получу. Довольно вам, сволочам, нам головы‑то полоскать. Хватит! – Он подошел ближе. – Я на вас, болтунов, насмотрелся уже. Еще в гражданскую насмотрелся! Когда вы к нам в деревню с агитпоездом приезжали…
– Не был я ни в каких агитпоездах…
– А это не важно. – Резун вытаращил глаза. – Это значения не имеет. Потому что все вы одинаковые. Нет, ты не думай, я не из кулаков каких‑нибудь! Я самая что ни на есть пролетарская косточка. Плоть от плоти народной, так‑то…
– И что ж ты, гнида, против своего народа‑то?
– А я и не против даже, очень даже за! Только вот вас, коммуняк, не люблю.
– За что же?
– А за то, что вы везде в каждой бочке затычка! За то, что жиды вы и дети жидовские. И вечно будете у нас, у народа, кровушку сосать. Да только с немцами не получится у вас! Не выйдет! Обломаете зубки‑то! А нам, народу, лучше с победителями… чем с вами пропадать пропадом.
– Дурак ты, Вова… – прошептал Иван. – Дурак. И враг народа…
– А вот и посмотрим, кто из нас дурак, а кто нет, – Резун усмехнулся и отошел к противоположенной стене. Сел там, разгладил на колене «пропуск».
– Ты как оказался‑то в этих краях? – громко спросил Лопухин.
– Как‑как… Так! Взял да оказался.
– Поймали, что ль?
– Кто б меня поймал? Сам пришел. Сам захотел, сам и пришел. Добровольно.
– С чего бы вдруг?
– А ни с чего! – Красноармеец обозлился. – Генерала твоего дурного бросил да сюда и подался. Ну, поплутал маленько. Ты не переживай, я все расскажу. И про генерала твоего, и про тебя. Все припомню. Скрывать не буду. И где они стоят, и сколько у них солдатиков.
– А где они стоят?
Резун широко ухмыльнулся.
– За дурака меня держишь, политрук?
Иван закрыл глаза, чтобы не видеть этой усмешечки. И без того тошно.
Обед снова принесли с солдатского стола. КАПО снова вошли вдвоем, поставили миски. Василь принялся рассматривать Ивана.
– А что, братцы, как оно с немцами‑то работается? – радостно скалясь, поинтересовался Резун.
– Не твое собачье дело, рванина краснопузая. – Дуло Жориной винтовки мигом уперлось красноармейцу в лоб.
Тот поднял руки.
– Ладно, ладно! Я ж свой, ребята.
– Тамбовский волк тебе… Жри давай и не вякай.
– Жру, – охотно согласился Резун. – Только я бы товарищу политруку такую пайку не давал. Пусть словами своими погаными кормится.
– Не твое собачье… – начал было Жора, но осекся. – Политруку?..
– А вы че, не знали? – Резун засмеялся.
КАПО молча разглядывали Лопухина. И тот почувствовал, как на шее затягивается петля.
«Ну и черт с вами… Собаки шелудивые. Все одно до прибытия коменданта не тронете, побоитесь», – подумал Иван.
Сжав зубы, чтобы ненароком не застонать, он встал. Подошел к миске с едой, поднял ее и ушел на свое место. КАПО постояли еще пару минут, забрали у Резуна опустевшую посуду и вышли. Грохнул засов.
Лопухин осторожно жевал, чувствуя, как лопается запекшаяся корка на разбитых губах.
Резун спал или просто делал вид, что спит. Ивану было наплевать, молчал, и ладно.
Сглотав кое‑как сухую гречневую кашу, Лопухин напился и припрятал жестяную миску в сене. Это был единственный металлический предмет в сарае.
Прислонившись к стенке, Иван прикрыл глаза и принялся внимательно изучать Резуна. Как тот спит, дышит, во что одет. Крепкие руки. Сам сухой, жилистый… Лопухин старался не упустить ни малейшей детали. Нащупав миску, он принялся осторожно, чтобы не шуметь, мять ее, сдавливать, превращая в плоский металлический диск. Он давил на ободок, стараясь, чтобы он лопнул и образовались острые рваные края.
Наконец жесть разошлась, и тарелка превратилась в некое подобие рачьей клешни.
– Вот и хорошо… Хорошо… – прошептал Лопухин. – Хорошо.
Издалека послышалось фырканье мотора. По дороге двигался тяжелый транспорт. И кажется, не один.
«Комендант, – подумал Иван. – Начинается…»

51

Вскоре загремел засов. Резун вскочил. Вошел Василь, молча ткнул в красноармейца пальцем. Тот засуетился, прихватил спасительную бумажку‑«пропуск» и чуть ли не бегом кинулся из сарая.
Бросив на Ивана хмурый взгляд, Василь вышел следом. Однако двери запирать не стал. Внутрь зашли двое в немецкой форме – совсем другие, нежели те, которые стерегли Ивана утром. Взяв Лопухина на прицел, немцы застыли каменными изваяниями. Никаких эмоций.
Иван безучастно сидел у стены, пальцами рук касаясь припрятанной миски. Холодное железо успокаивало.
Снаружи что‑то изменилось. Стало шумно – лай собак, рык тяжелых двигателей и какая‑то особая суета, которой обыкновенно сопровождается визит руководства. Крики, команды, слов не разобрать. Хлопки – не то выстрелы, не то автомобильные выхлопы.
Наконец с улицы что‑то прокричали. Сторожившие Лопухина немцы оживились.
– Встать! – пролаял один.
Второй мотнул стволом автомата на дверь.
Иван поднялся, стараясь не опираться на разбитое колено, заложил руки за спину и вышел. Сумерки уже успели сгуститься. Лопухин с трудом разбирал дорогу, а потому по сторонам не глазел, подчиняясь тычкам в спину.
Наконец его привели к одноэтажному беленькому домику, возле которого рычали моторами два броневика с пулеметами. Точно такие уничтожил в своем первом рейде отряд Болдина. Лопухин вспомнил то удивительное чувство могущества, которое он ощутил, когда взялся за пулеметную рукоять. Улыбнулся.
Конвоирующий автоматчик толкнул Ивана в спину:
– Пошел!
Отворилась дверь. Лопухин вошел, его тут же приняла другая пара немцев, потащивших его дальше по коридору. Мимо мелькали какие‑то комнаты, Иван увидел там койки. Мелькнули белые простыни. Ударил в нос запах, знакомый, тревожный запах карболки. Лазарет?
Чей‑то знакомый силуэт мелькнул в комнатенке слева. Лязгнули медицинские железки. Пахнуло все той же карболкой. Но чей же силуэт?..
«Так ведь это мой доктор! – сообразил Иван и даже обрадовался старому знакомому. – Ганс!»
Но конвойные нетерпеливо толкали автоматами в спину. Вперед. Вперед!
Вдоль стен по всему коридору стояли какие‑то тумбы. Лопухин пригляделся и с удивлением понял, что это книги – сложенные аккуратно, ровными рядами. Очень много книг.
Его подвели к обитой дерматином двери. Грубо толкнули лицом к стене. Иван услышал стук, затем какой‑то невнятный голос изнутри.
Дверь распахнулась. Конвойные втолкнули Лопухина внутрь, а сами остались в коридоре. Немцы действовали с четкостью хорошо отлаженного механизма, где каждый знал свое место и список обязанностей, которые он должен на этом месте исполнять.
Помещение, где оказался Иван, было чем‑то вроде кабинета или небольшой местной библиотеки. Может быть, покойный краевед, Семен Федорович, работал как раз в этой самой комнатенке. Полки от пола до потолка. Пустые. Ивану стало ясно, откуда взялись книги, удивившие его в коридоре. На полу ковер, толстый и новый, такие обычно вешают на стену. Посередине большой стол, укрытый бордовой скатертью. Неярко горит лампа с зеленым абажуром. Окна наглухо зашторены, так, что наружу не попадает ни единого лучика света. Какая‑то палка, не то трость, не то стек для лошадей, лежит поперек стола.
За столом сидел человек. Китель. Тщательно подогнанная военная форма. Лица не разглядеть, прячется в тени. Видны только руки. Ухоженные, чистые ногти.
Иван повертел головой и заметил еще одного. Человек сидел на стуле, в углу, легко закинув ногу на ногу. Робким светлячком тлел в темноте огонек сигареты.
– Садитесь, пожалуйста, – по‑русски, с характерным немецким акцентом произнес тот, что сидел за столом.
Иван посмотрел на стул – но остался стоять.
– Не нужно делать все слишком трудным. Просто садитесь. Это не предательство – сидеть на допросе.
Лопухин сделал два шага, отодвинул стул от стола подальше и уселся. Колено отозвалось глухой тянущей болью.
– Вот и хорошо… – Немец подкрутил что‑то у лампы, света стало больше. Иван увидел лицо. Светлые волосы, аккуратный пробор, длинный нос, тонкие губы. Водянистые глаза. Неприятное лицо. – Я заместитель коменданта города Гродно. Меня зовут Иоганн фон Визель.
– А все коменданта ждали, – ляпнул Иван.
Немец чуть приподнял брови.
– Герр комендант не занимается подобными вопросами. Это слишком расточительно. Вопросами пленных занимаются заместители по особым вопросам.
– Чего ж тут особого? Я просто журналист… заблудился в лесу.
– Хватит! – фон Визель шлепнул по столу ладонью. Мгновение по его лицу бегали желваки, но вскоре немец успокоился. – Не нужно делать все слишком трудным. Герр Ганс Страубе нам все рассказал. Согласитесь, очень странно выглядит обыкновенный журналист, участвующий в бандитском набеге.
– Он ошибся, – произнес Лопухин, шалея от собственной наглости.
Фон Визель, видимо, тоже не ожидал подобного подхода. Он замер, как цапля перед неожиданно выскочившей лягушкой. Дважды моргнул.
– Прекратите паясничать, – прошипел немец. – С вами обращаются по‑человечески. Но все может измениться.
Иван демонстративно потрогал снова начавшие кровоточить разбитые губы. По лицу немца пробежала судорога.
– Имя, фамилия, номер части! Звание! – Он грохнул по столу кулаком, приподнялся, резко наклонился вперед.
– Я просто журналист.
– Документы!
– Потерял в лесу.
– Имя, фамилия…
Иван замялся. Называть свои или выдумывать?
«Господи, чем я занимаюсь? Доктор все равно им рассказал!»
Но что‑то толкало его изнутри, подзуживало ломать комедию до конца.
– Иван Лопухин. – Отказываться от своего имени не стоило.
«Немцы народ скрупулезный, все запишут, так, может быть, родня узнает, где могилка… – Иван поразился циничности этой своей мысли. – Один черт помирать».
– Звание! Номер части!
– Журналист! – гаркнул Иван. – Просто журналист! Я тут сказки собирал!
– И теперь мне их рассказываешь? – тихо спросил фон Визель, и тон его голоса Ивану совершенно не понравился.
Может быть, он нажал какую‑то кнопку или был какой‑то уговор, но в кабинет вошли два немца. Ивана грубо схватили, швырнули на пол, он попытался брыкнуть ногой, получил пинок под ребра и затих. Ему крепко стянули веревкой руки, усадили на стул, примотали к спинке.
Рядом оказался фон Визель.
– Последний раз спрашиваю. Звание и номер части. Кто дал приказ напасть на госпиталь? Куда ты тащил врача?
Иван молчал, пытаясь сообразить, что бы еще такого соврать…
Немец взял со стола стек, размахнулся и ударил Лопухина по лицу.
Такой острой боли Иван не ожидал. Видимо, палка попала по подсохшей ссадине. Лопухин засучил ногами, но сделать ничего не смог, только замычал глухо.
Немец замахнулся снова. Иван сжался, но удар пришелся не по лицу. Теперь фон Визель ударил по распухшему колену.
Лопухин заорал.
– Идиот, – прошипел немец, возвращаясь к столу.
Он в раздражении бросил стек на бордовую поверхность. Вытащил из ящика лист бумаги, вернулся к Ивану.
– Иван Лопухин, – прочитал фон Визель. – Был в нашем отряде политруком. Участвовал в ряде диверсионных акций. Принимал активное участие в разработке планов очередных диверсий. Занимался политической и агитационной работой среди простых солдат. Является приближенным генерала Болдина. – Он поднял взгляд. – Нам известно все.
– И чего тогда спрашивать? Если все известно…
– Зачем вам был нужен доктор Струбе?
– Значит, не все известно? – спросил Иван.
Немец схватился за стек.
– Зачем вам был нужен доктор Струбе?!
– Ну зачем еще нужны доктора? Как вас там… фон… – Мысли Лопухина путались. – Что вы идиотничаете, в самом деле? Зачем нужен доктор… Лечить!
– Кого?
– Раненых.
– Много?
– Чего?
– Раненых.
– Пошел ты…
Фон Визель снова ударил Ивана по колену. Потом еще раз. И еще…
Лопухин орал не переставая, но немец бил и бил.
– Зачем был нужен Струбе? Что он тебе рассказал?
– Ничего! Ничего! Ни‑че‑го‑о‑о‑о!!! – кричал Иван, стараясь увести из‑под удара поврежденное колено.
– Где сейчас Болдин?
– Не знаю!
– Куда ты вел доктора? Куда?
– Никуда! Не знаю!
Немец схватил Ивана за горло, сжал холодными пальцами кадык. Лопухин захрипел, задергался.
– Ты мне расскажешь все…
– Sie es erwürgen Sie, der ober‑Leutnant, – сказал кто‑то из темноты.
Фон Визель замер. Иван видел перед собой его водянистые, змеиные глаза.
Затем руки, сжимавшие горло Лопухина, разжались. Фон Визель отошел, отряхиваясь и поправляя китель.
– Von ihm gibt es keinen Nutzen. Dennoch – der Galgen.
– Ja, aber ich wollte mit ihm reden solange, bis er sich ins Stück des Fleisches verwandeln wird.
– Bitte. Er Ihren.
Фон Визель забрал из стола какую‑то папку и вышел.
Лопухин, тяжело дыша, ждал, когда успокоится колено, в которое, казалось, кто‑то воткнул кусок раскаленного железа.
Тот, другой немец тоже, казалось, чего‑то ждал. Его не было видно в темноте. Только красный светлячок сигареты и силуэт.
– Все‑таки мясник этот обер‑лейтенант… – Голос был глубокий, с аристократическими нотками. – Мясник. Устроил тут комедию в средневековом стиле. Он просто злится, что его выдернули сюда из Гродно.
Немец встал, подошел ближе. На нем была черная форма. В петлицах виднелся дубовый листок. Лицо…
А вот лицо Ивану показалось смутно знакомым. Где‑то он видел эту холеную, с тонкими усиками, орлиным носом и хищными бровями физиономию. И пенсне… Видел. Но где?
– Все вопросы образованные люди могут решить и без этих… – Немец кивнул в сторону стека. – Штучек. Вы курите?
Иван молчал.
Немец хмыкнул. Подошел сзади, несколькими рывками освободил Лопухину руки. Тот сразу обхватил больное колено, будто это хоть чем‑то могло помочь. Немец отошел за стол, сел чуть боком.
– Скажите, а чего вы запирались? Играли в разведчика? Это совершенно бесполезно, да и болезненно. Редко кому удается удержать секреты при себе. Человечество придумало массу способов развязать язык.
Иван молчал.
– Не жмитесь. – Немец махнул рукой. – Я не собираюсь спрашивать вас о генерале Болдине и остатках его отряда. Этим пусть занимаются другие. Вон тот же фон Визель… У меня к вам разговор другой.
Лопухин все так же молча разглядывал его.
– Да что же это… – Немец шлепнул себя по колену. – Не стоило вас сразу отдавать в руки этому болвану. Ладно… Начнем сначала. Как вас зовут, мне известно, а я – Генрих фон Лилленштайн. В званиях сейчас надобности нет. Побеседуем с вами просто так. Почти неофициально.
И тут‑то Иван вспомнил, где видел и профиль этот орлиный, и пенсне, и усики! Только пенсне тогда было разбито, усики залиты кровью и лицо белое, восковое…
Фон Лилленштайн был убит по дороге на Гродно во время рейда сводной роты генерала Болдина.
«Выжил? Ранен был только? Притворялся? – заметалось в голове у Лопухина. – Что происходит‑то, черт побери?!»
– Ну как, вы согласны? – поинтересовался Лилленштайн.
– Да, – ответил Иван хрипло. – Только вот пить хочется…
– Это не беда.
Немец встал, налил из графина воды, протянул Лопухину. Тот выпил жадно, обливаясь.
Лилленштайн стоял рядом. Живой. Пахнущий дорогим одеколоном. Отглаженный и чистенький. Но Иван помнил, точно помнил это лицо… Кровь… Хотя форма была иная.
– Легче?
– Да, спасибо.
– Вообще, знаете, я попробую вас заинтересовать… Вы ведь коммунист? Нет‑нет, не надо молчать. Мы только‑только начали интересную беседу. Мне все равно, кто вы по партийной принадлежности. К тому же ваш товарищ, может быть бывший товарищ, наговорил достаточно, чтобы повесить вас рядом с этим бандитом. Вы, вероятно, видели местную виселицу? Так вот, если наш с вами разговор будет… удачным, то, возможно, лагерь будет для вас лучшим выходом. Поверьте, смерть – это не то, что можно назвать… желанной штукой.
Лилленштайн все так же улыбался, но в глазах… в глазах промелькнуло нечто особое. И Иван поверил. Немец знал о смерти не понаслышке.
– Мне ваше лицо кажется знакомым, – вдруг сказал фон Лилленштайн. – Мы не могли встречаться? Вы бывали в Европе?
Лопухин отрицательно покачал головой, чувствуя, как душа уходит в пятки.
– Но определенно я где‑то вас видел. Не могу вспомнить.
– Такое бывает.
– Да‑да… – Немец встряхнулся. – Но продолжим, потому что фон Визель не станет долго ждать. Вы готовы к диалогу?
– Давайте попробуем.
Фон Лилленштайн улыбнулся и непонятно почему повторил:
– Попробуем… – Он достал из кармана матерчатый сверток. Положил на стол, развернул. – Я хочу поговорить с вами об этом.
Иван пододвинулся ближе и узнал свой медальон, подаренный ему в далекой карельской деревне. Что там нынче?
– Это мое, – неожиданно для себя заявил Лопухин.
– Я знаю, – фон Лилленштайн прищурился. – Но меня интересует другое. Откуда вы его взяли?
– Я… – Иван напрягся, непонятная судорога пробежала по телу. – Я… Мне подарили.
Немец снял пенсне.
– Подарили? Где?
– Далеко… На Севере.
– Я понимаю, что не в аравийских песках! Где конкретно? Финляндия?
– В Карел… – Иван подавился словами, но потом вдруг, удивляясь собственной наглости, отчеканил: – В Карело‑Финской Советской Социалистической Республике.
Немец некоторое время рассматривал Лопухина, а потом тихо произнес:
– Понимаю. Значит, там… А вы знаете, что это за предмет?
– Нет, – соврал Иван. – Безделушка. Что‑то народное.
– Народное, – фон Лилленштайн усмехнулся. – Да уж… Народное. А где конкретно вы получили этот предмет? Место. Как называлось место?
Лопухин вдруг понял, что онемел. То ли в горле пересохло, то ли судорога перехватила гортань, но он не мог вытолкнуть из себя ни слова.
– Не хотите говорить? Это ничего… Все же где‑то я вас видел, но где?.. Послушайте моего доброго совета. Мне ведь совсем нет нужды вас убивать. Тем более что вы случайно попали во всю эту историю. Не сопротивляйтесь мне. Расскажите все, что знаете… Я очень хорошо отличаю правду от вымысла и могу с легкостью сказать, где вы соврали, а где сказали правду. Насчет безделушки вы врете. Вы информированы относительно некоторых качеств этого предмета. Судьба, древние войны… Я тоже все это знаю. Удивлены?
Иван покачал головой. Удивляться он, видимо, уже разучился.
– Мне просто хотелось вас разговорить, прежде чем подойти к главному. Дело в том, что я бы хотел избавить вас от этого груза.
– Он и так у вас…
Фон Лилленштайн покачал головой:
– Пока нет. Однако вы, наверное, даже не понимаете, что все происходящее с вами – заслуга этого камушка?
– Что вы имеете в виду? – осторожно спросил Лопухин. У Ивана было такое чувство, что вот сейчас он ходит вокруг чего‑то большого, важного, огромного до такой крайней степени, что и осмыслить весь масштаб невозможно. Но вокруг чего?
– Плен. Возможная виселица. Даже я приехал сюда только из‑за него. Может быть… – немец внимательно прищурился на Ивана, – какие‑то странности? Было что‑то необычное, правда?
Иван хотел соврать, но вспомнил слова Лилленштайна о том, что тот видит ложь, и промолчал. Оснований не верить странному немцу у Лопухина не было.
– Вот видите… Это, – фон Лилленштайн погладит камень, – игрушка опасная в неопытных руках. И прежде всего для своего владельца. Я изучаю такие предметы давно. Вы не поверите, но есть целый институт, который занимается подобными находками. Секретная организация.
– Зачем вы мне все это рассказываете?
Немец посмотрел на Ивана исподлобья.
– Я предвижу будущее, – он улыбнулся. – Не верите? Хотите эксперимент? – Он достал из стола бумагу и карандаш. Что‑то написал. – Вот тут я напишу результат нашего с вами разговора. Вот. Пожалуйста. – Он свернул бумагу и отодвинул на край стола. – Потом мы с вами ее прочтем.
– Это ничего не доказывает.
– Как знать… Итак, давайте перейдем к главному. Времени мало. Я хотел бы избавить вас от этого груза. Но есть определенные правила. Вы должны подарить мне камень. Так порвется ваша связь с этим предметом, и я… вступлю во владение, скажем так.
Иван покачал головой. Усталость и апатия овладели им.
– Подумайте хорошенько. Потому что есть альтернатива, и она вас не обрадует. Ваша связь с камнем прервется, если вы умрете. Не сразу, конечно, пройдет некоторое время. Но мы можем и подождать, чтобы со временем взять этот предмет под свою опеку. У вас он не останется в любом случае. Я этого не допущу. Но есть выбор: добровольный дар и лагерь для военнопленных или… упрямство и виселица. Что вы выбираете?
Он осторожно, двумя пальцами взял свернутую бумажку, посмотрел на Ивана внимательно, с прищуром. Лопухин понял, что беседа кончилась. И надо выбирать.
Выбирать.
Надо.
В горле снова стало сухо. Язык, как жесткий наждак, раздирал нёбо.
– Я… вам камень не отдам.
И все. Как гора с плеч. Будущее, до того туманное и страшное, обрело вполне отчетливые очертания и, несмотря на весь свой ужас, уже не пугало.
Немец протянул ему бумагу.
«Вы откажетесь, и вас повесят», – было написано на листе.
Фон Лилленштайн холодно улыбнулся.
– Вот видите. Я могу видеть чуть‑чуть вперед.
– Это ничего не доказывает, – буркнул Иван и встал.
Немец вздрогнул, прищурился.
– Постойте… Я вспомнил. – Он поднялся, поднял лампу и осветил лицо Ивана. – Да, конечно. Я вас видел… Видел. Там. На дороге, когда конвой, с которым я двигался, попал в засаду. Значит, моя карта у вас. Точнее, у Болдина. – Фон Лилленштайн покачал головой. – Видите, Иван Лопухин, какой непростой предмет попал к вам в руки? Сколько различных нитей сплелось в один сложный узел? Удивительно. – Он обошел пленного, распахнул дверь, кивнул стоявшим за ней солдатам. – А вы прощайте, Иван. Больше мы с вами не увидимся. Наверное, никогда.

52

Ивана вернули в сарай, где уже сидел Резун. Увидев Ивана, тот оскалился, хохотнул.
– Ну, политрук, как оно? Вымолил или в героя решил поиграть? А?
Лопухин сел у стены. Нашарил расплющенную тарелку. И неожиданно для самого себя улыбнулся.
– Чего лыбишься? – насторожился Резун.
– Да вот, представляю, как они тебя завтра на виселицу вздернут…
– С чего бы это? – Красноармеец вскочил. – Ты чего им наболтал, гнида?!
– Да уж постарался…
Резун шагнул было к Лопухину, но потом остановился.
– Э‑э‑э, нет. Это мы еще посмотрим. Я им еще кой‑чего скажу, глядишь, передумают… Пригожусь еще… – Он плюхнулся на сено. – И пропуск у меня. Немцы своих слов не нарушают. Тут все честно, сказано – сделано. Не то что у некоторых пустобрехов…
Он успокоился и лег.
Иван еще долго в свете луны, едва‑едва проникающем через щели в досках, рассматривал лицо Резуна. Тот улыбался чему‑то своему, с закрытыми глазами представляя что‑то приятное.
«А ведь он Болдина завтра сдаст со всеми потрохами. Да еще пойдет проводником, – подумал Иван, вытаскивая из сена миску. – Лилленштайн меня узнал. Стало быть, вспомнил про налет. Уж притворялся он там или с того света вернулся… какая разница? И карта… Что ж там, в карте, было особого? Он теперь Болдина не то что искать, травить станет. А эта гнида ему поможет…»
Иван осторожно встал. По телу пробежал холодок. Мурашки.
Тарелка сейчас более всего походила на специальную вилку, то ли для сыра, то ли для рыбы, что подают в ресторане – два широких зубца, широко расходящиеся в стороны, в зазубринах. Только очень большую.
Стараясь не шуметь, Лопухин подошел к спящему Резуну. Под ногой сухо щелкнул неведомо откуда взявшийся сучок. Иван замер. Красноармеец завозился, перевернулся на бок. Лопухин стоял в нескольких метрах от него, исполосованный луной, с разбитым, запекшимся ртом, кровью, размазанной по лицу. Страшный, будто мертвый уже…
Шаг. Еще один. Вот уже совсем рядом…
В разбитом колене проснулась колкая, острая боль.
Иван сжал зубы, оперся на здоровую ногу, занес над головой своей оружие и бросился на Резуна, стараясь нанести удар железной клешней точно в горло.
Сталь разорвала кожу на шее. Врезалась под нижней челюстью. Брызнула кровь, Резун заорал, вскинулся.
Но Иван, вцепившись как бульдог, все бил и бил его миской, целя в голову. Он несколько раз полоснул Резуну по лицу, в жуткой рваной, окровавленной дыре мелькнули зубы. Снова ударил в горло, но пробить гортань не смог.
Красноармеец с силой ударил Ивана в ухо, тот отлетел, оглушенный, и тут же был придавлен к земле. Резун навалился сверху, обхватил горло, сжал…
Где‑то уже грохотали затвором двери. Орали проснувшиеся КАПО.
Лопухин чувствовал, что теряет сознание, перед глазами прыгали черные точки, он чувствовал, как ломается трахея… Резун навалился, его окровавленное лицо приблизилось к Ивану, и тот, ни мгновения не сомневаясь, обхватил голову красноармейца ладонями и что было сил вогнал большие пальцы рук тому прямо в налитые кровью глаза. И в тот же миг железная хватка на горле ослабла.
«Воздух! Воздух!!!»
Но Лопухин давил и давил… Пока что‑то твердое не ударило по затылку, обрушивая его в темноту без слов и звуков.
– Все ж таки, Жора, не умрешь ты своей смертью, – сказал Василь, разглядывая убитого. – Этот‑то дышит?
– Да вроде…
– Вроде, – передразнил Василь. – Вроде Володи, на манер Кузьмы? Проверь!
Жора наклонился, потрогал шею Лопухина.
– Живой. Делать‑то чего?
– Сухари сушить… Проспал?
– Ну, проспал.
– Баранки гну. Давай… Бери за руки, за ноги. Скажем, убег. Тьфу, тоже нельзя… Черт!
– Может, сами чесанем?
– Да куда? – Василю до зубовной ломоты не хотелось терять ту власть, которую он имел в этом селении. Ведь, если подумать, она была почище царской.
Вместе они подтащили мертвого к дверям.
– Ладно, давай сделаем так… Выкинем его к едреной матери, в кусты утащим. Ну а тебе я синяков наставлю. Скажем, что пленные прорваться пытались. Одного мы стукнули, а другой убег.
– Ты это… – Жора остановился. – С синяками не очень.
– А вот спать будешь меньше! – обозлился Василь. – Сам проспал все на свете! А не хочешь синяков на морде, так давай дуй вона к немцам, рассказывай, как опростоволосился. Они тебе за это дополнительный паек дадут.
Жора промолчал.
– Ну, будем стоять и ждать? Или чего? Размышляешь, как лучше господину офицеру мозги запудрить?
– Ладно, – буркнул Жора. – Поволокли. Там разберемся. Черт же дернул этих партизан…
– Чего?
– Да какого черта они в наших краях появились? Жили себе и жили…
Вместе они выволокли тело наружу. Захлопнули двери, накинули засов. Спешно, чтобы уйти с улицы, от случайных глаз, оттащили мертвеца за угол, где передохнули.
– Худой, а тяжелый.
– Все мертвяки такие, – поделился жизненным опытом Василь. – Всегда лучше, когда они своими ногами идут. А еще лучше, когда сами могилку роют.
– Жаль только, не закапывают!
КАПО тихо посмеялись.
– А знаешь, как можно, если большой расстрел? Одного можно оставить под конец, чтобы сам остальных закопал. А уж потом и этого в расход пустить.
– Умно, – вздохнул Василь. – Давай, взялись.
Вместе, периодически отдыхая, они дотащили тело до леса, где кинули под сосну, закидали листьями и сушняком.
– Вот так… – Василь утер пот. – Теперь пошли, я тебе оформлю…
Жора вздохнул.
– Ничего‑ничего… Любишь кататься, люби и саночки возить.
Они вместе вернулись в сарай, отперли, проверили, что второй пленный так и валяется в крови и без сознания.
– Слушай, Василь, а может… – начал было Жора, но темные внутренности сарая осветились вдруг перед его глазами разноцветными искрами, во рту хрустнуло, стало жарко и солоно. Пол ушел из‑под ног, и Жора рухнул в сено, уронив винтовку. – У‑у‑у…
Василь хмыкнул и подошел к товарищу.
– Ну, вставай, вставай… Все уже, не буду больше. Одного синяка, поди, хватит.
Жора перевернулся. Василь смущенно кашлянул.
– Ну, не серчай… У меня рука просто тяжелая, я не со зла.
Лицо второго КАПОвца было перекошено. Из рассеченных губ сочилась кровь, один глаз стремительно заплывал.
– Сука… – чуть шепеляво сказал Жора. – Сука и есть!
– Да ладно! Нечего спать было… Жорик… ты чего?
Василь вдруг понял, что вытаращенный в ужасе уцелевший глаз старого приятеля, смотрит совсем не на него, а куда‑то за спину.
КАПО сумел развернуться, сдернуть с плеча винтовку. Но сделать ничего уже не успел. Потому что точно под нижнюю челюсть ему вошел длинный русский штык.
В горле у Василя забурлило, он почувствовал, как проклятая трехгранная железка проходит глубже, еще… А потом все погасло. Последнее, что он увидел, – это прищуренные злые глаза красноармейца, убивающего его.
Однако, даже умерев, Василь сослужил своему товарищу хорошую службу.
Штык застрял. КАПО опрокинулся на спину, и его винтовка упала в руки Василю. Красноармеец, заколовший одного предателя, ничего не успел сделать со вторым, и Жора, у которого мигом прояснилось в голове, подхватил оружие друга и в упор расстрелял бойца. И словно в ответ захлопали выстрелы, грохнула где‑то граната. Нестройное «Ура‑а‑а…», бабий визг, ответный автоматный стрекот. Далеко взревел мотоциклетный двигатель.
Жора, как всякий битый жизнью мужик, в обстановке ориентировался быстро. Он скинул сапоги, разодрал галифе, отшвырнул ремень и выправил рубаху. Серую повязку «КАПО» он закопал под сено. Свою винтовку швырнул куда попало, а оружие мертвого Василя сунул тому в руки. Измазался в крови и, очень натурально пошатываясь, побрел к выходу.
По пути он споткнулся: посреди сарая лежал, раскинув руки, давешний пленный. Жора воровато огляделся. Присел.
– Ну, извини, солдатик, – прошептал бывший полицай и примерился додушить ненужного свидетеля.
– А ну, стоять! – рявкнули от дверей.
Жора отдернул руки, поднял их как можно выше и неожиданно заплакал. Крупные слезы лились из глаз, чертя на окровавленном лице чистые дорожки.
– Свои‑и‑и… Бра‑а‑атцы… – мычал Жора. – Спаси‑и‑ите…
Красноармейцы влетели внутрь. Взяли бывшего полицая, рыдающего от «радости», на мушку. Где‑то стреляли, но все реже и реже. С улицы внесли фонарь. Жора сощурился, прикрывая лицо ладонями. Сейчас все внутри него трепетало, дрожало от ужаса и желания жить. Что угодно, только бы жить.
Кто‑то подошел к ним. Заглянул в лицо. Бывший полицай не мог видеть ничего, кроме яркого фонаря. Потом жалящий свет ушел вниз. Осветили лежащего на земле.
– Жив, – облегченно сказал кто‑то. – Жив политрук!

53

Лопухин в себя не приходил, но и не умирал. Его мотало в бреду, бил озноб. Партизаны волокли его на носилках через лес, стараясь лишний раз не трясти. Рядом постоянно семенил Колька, тревожно заглядывая Ивану в лицо. Позади остался сгоревший сарай, похороненный Парховщиков и болтающийся на виселице помощник коменданта города Гродно, господин фон Визель, с табличкой: «Немецкая собака». Два броневика, пришедшие в поселок, были взорваны, солдаты, те, кто не погиб в самом начале операции, расстреляны.
Партизаны пленных не брали, ни к чему.
Вместе с отрядом шел местный, которого фашисты держали в сарае и всячески издевались, били. Звали местного Жора. Ему выделили трофейные сапоги и такую же винтовку, привычную «G‑98». Теперь новообращенный партизан старался держаться в арьергарде, чтобы не попадаться на глаза мальчонке, который запросто мог опознать в нем бывшего полицая. Что делать дальше, Жора пока не знал. Но чувствовал, что не пропадет. Только бы парнишка не опознал. Хотя внешность ему покойный Василь, с которым сейчас разбирались черти, попортил основательно… Может, и пронесет. А война дело темное, где какая пуля свистнула, не уследишь. Пуля, она не разбирает, парнишка перед ней или еще кто… А политрук – не жилец.
Жора приободрился и даже впервые за несколько часов улыбнулся.
«Глядишь, не пропаду, а там поглядим… Может, ноги сделаю, а может, так, по лесам поброжу».
В отличие от Василя лесной жизни Жора не боялся.

54

Ночь была звездной. Где‑то у горизонта ходила далекая гроза. Доносился глухой, едва различимый за шелестом листьев, рокот. Гром, пушки? Кто знает…
Любопытное небо заглядывало под листву, стараясь разглядеть сияющими глазами звезд маленьких суетливых человечков. Искры многочисленных костров поднимались вверх, терялись в кронах деревьев.
Младший политрук Колобков лежал на теплой земле, подложив под голову вещмешок. Спать не хотелось. Хотя весь день прошел в хлопотах, беготне, и, сказать честно, Колобков смертельно устал – но сон не шел. Поэтому Дима просто валялся у костра, прислушиваясь к потрескиванию еловых поленьев. Неподалеку располагался госпиталь, где лежал, не приходя в сознание, его коллега и друг, Ванька Лопухин. И в ставшее привычным беспокойство вплеталась нотка уверенности и надежды: все‑таки жив.
Лазаретом заведовала медсестра Лиза – девочка, прибившаяся к отряду сразу же после того, как Лопухин с пограничниками ушел за доктором. Бойкая. Яркая. Смелая…
Весть о том, что в отряде появилась девушка, разлетелась мгновенно. И на следующее утро с красноармейцами произошла та самая метаморфоза, которой никак не могли добиться политруки, командиры и даже сам Болдин. Бойцы дружно кинулись мыться, бриться, стирать потертую уже одежду. И теперь каждый был орел, а смотрел соколом. Колобков наделал фотографий, извел остатки пленки и ничуть не жалел об этом. С таких людей стоило делать портреты.
Штаб, однако, увидев эту метаморфозу в подчиненных, обеспокоился и через политруков передал солдатам, что никаких вольностей в дивизии быть не может. Война – не место для романов. Красноармейцы, в свою очередь, отнеслись к информации с пониманием. Однако свежие цветы в большой артиллерийской гильзе, исполнявшей роль вазы, появлялись регулярно, а желающих постирать бинты всегда оказывалось более чем достаточно.
За то время, пока Лопухин отсутствовал, небольшой партизанский отряд разросся до значительных размеров. Сводная дивизия из пяти тысяч человек плотно держала под контролем окрестные леса и дороги, терроризируя немецкие колонны и нанося удары по вставшим на постой гарнизонам. У партизан были госпиталь, трибунал, прокуратура, штаб, кухня, несколько пушек и значительное количество боеприпасов – в основном все трофейное, захваченное в боях.
Несколько раз немцы посылали в леса карательные отряды, но, столкнувшись с яростным сопротивлением, более в чащу старались не соваться, ограничиваясь артобстрелами. В небе, впрочем, очень часто можно было видеть «раму», самолет‑разведчик «Фокке‑вульф». Однако авианалеты проходили не часто. Белорусский лес надежно скрывал своих жителей.
Среди партизан было множество комсомольцев, и Колобков, неожиданно для самого себя, активно включился в комсомольскую работу, организовал ячейку, вел учетные списки, проводил собрания. Его актив всегда старался оказаться в тех местах, где в первую очередь нужна была помощь. Это было странное чувство, будто Дима хотел каждый день использовать себя по максимуму, до последней капли… Чтобы хоть как‑то приблизить момент, когда враг двинется назад. Повернет, спасаясь… Никакие речи, никакая пропаганда не могли дать людям этого заряда бодрости, этой силы, чтобы тащить на себе весь ужас войны. Это упорство, нежелание опускать руки там, где другого варианта уже и нет совсем, словно бы само по себе просыпалось в бойцах, толкало их вперед, на штыки и под пули – уничтожать, вбивать в землю, гнать врага…
Грядущие поколения, те, что родятся через много лет после той войны, будут совсем другими. Они, живущие в мире, так и не поймут этого чувства, когда выхода нет, но что‑то гонит тебя вперед, туда, где мрак и смерть, пули и выстрелы. Потому что так надо, потому что кто же, если не мы? Те, кто родятся потом, не поймут, не смогут понять беспредельного фронтового упрямства, не объяснимого ничем.
Но это будет потом.

55

Колька присел к костру, на котором булькал котелок с бинтами. Подкинул несколько веточек.
Дремавший рядом пожилой красноармеец вздрогнул и открыл глаза.
– А, это ты…
– Я, Прохор Петрович. Пришел на дядю Ваню глянуть…
– В себя не приходил еще, – вздохнул боец, разгладил густые усы и замолчал. Более всего Прохор Петрович сейчас походил на Пана с картины Врубеля, о чем сам, впрочем, не догадывался. – Ты уж приходил сегодня.
– Приходил, – согласился Колька. – Только я все равно пойду, посмотрю.
Паренек с самого начала был приписан начальством к госпиталю и основное время проводил в заботах, собирая хворост для костра, развешивая выстиранные бинты, тряпки, одежду раненых, выполняя прочую работу, которой в лазарете было много. Лишь иногда у него выпадало свободное время, чтобы пообедать или просто отдохнуть. В эти свободные минуты Колька обязательно забегал в большую брезентовую палатку, где лежали раненые – проведать дядю Ваню.
Но Лопухин в себя не приходил. Уже который день.
Лиза говорила что‑то про отек и что надо подождать. Колька и ждал. Садился на небольшой березовый чурбак, что служил заместо табуретки, около импровизированной кровати, и ждал.
Иван лежал тихо. Он не метался, как горячечные, не бредил. Просто спал. И не просыпался.
В палатку вошла Лиза.
– Все сидишь?
Колька встрепенулся и неожиданно для себя принялся оправдываться:
– Я постирал все. И хворосту наносил…
– Да сиди‑сиди… – отмахнулась медсестра. – Сиди. Все в порядке. Сейчас и раненых немного.
Она поправила одеяло у лежащего на соседней кровати Валеры. Тоже беспамятного. Валере осколок попал в голову, и по всему выходило, что он уже не жилец. Однако боец боролся с горячкой. И откуда только силы брались?
Еще в углу лежал потерявший ноги и равнодушный ко всему Лева. От него прятали любые острые предметы и веревки. Сослуживцы говорили, что до войны Лев танцевал в театре. Ездил с гастролями. И вроде бы ему даже бронь была положена. Но он ушел добровольцем. Спасти его и подавить воспаление удалось чудом, но этому чуду Лева не был рад.
Остальные, легкие, были распущены по отрядам, сидели у костров.
Лиза растерянно, как показалось Кольке, прошлась по палатке, потом подошла к парнишке.
– Послушай… – Она положила узкую прохладную ладонь ему на шею. Паренек замер. – Ты… Ты не подежуришь за меня тут? Я… Я ненадолго. Если что, я услышу, прибегу.
– Хорошо… Посижу.
– Вот и молодец! – обрадовалась Лиза, чмокнула его в щеку и исчезла, только качнулся полог.
Колька посидел немного. Встал. Проверил Валеру.
На душе было неспокойно.
«Интересно, куда она пошла? – Он почувствовал, как горит щека. – Ну, все‑таки… Мало ли чего приключится. Я только посмотрю, быстро».
Колька быстро пробежался по палатке, заглянул в пустые глаза Левы. Снова поправил одеяло Валере.
– Я вернусь сейчас… – пообещал паренек Лопухину и выскочил на улицу.
Прохор Петрович благополучно спал, изредка о чем‑то вздыхая. Колька осторожно, чтобы не будить, прокрался мимо. Выскочил из ведущего к лазарету окопа, осмотрелся.
«Куда она могла пойти?»
С одной стороны темнел густющий ельник. С другой деревья переплелись так густо, что ни пройти, ни проехать. Колька подумал и бесшумно нырнул под колючие ветви. По мягкому ковру из желтых иголок можно было идти совершенно бесшумно. Парнишка осторожно, чтобы, не дай бог, не сломать, отодвигал сухие ветки. Проскальзывал меж близко растущих стволов. Густо пахло смолой, иногда за шиворот сыпался всякий колкий мусор.
Несколько раз Колька останавливался, прислушиваясь. Менял направление. Снова пробирался. Как он ориентировался в темноте леса? К каким звукам прислушивался? Скорее всего, парнишка сам этого не знал. Просто обостренным чутьем он находил дорогу, сворачивал, иногда возвращался и наконец, отодвинув последние еловые лапы, застыл.
Молодая луна давала достаточно света, чтобы разглядеть на небольшой поляне двух человек. Лизу Колька узнал сразу. Вторым был какой‑то красноармеец. Она держала в руках букетик полевых цветов. Он стоял чуть в стороне. Оба молчали, но Кольке показалось… Нет, он был уверен, что они разговаривают. Как могут говорить люди, имеющие одну душу на двоих, только разделенную на половинки.
Парнишка медленно отпустил ветку, присел, чувствуя, как прилила кровь к щекам. Как невыносимо душно сделалось в ночном лесу. И сердце… сердце колотится у самого горла, бьется птицей. Он закрыл глаза, стараясь успокоиться, остановить разбушевавшиеся чувства, еще непонятные, но уже такие сильные.
Кое‑как выровняв дыхание, Колька сделал полшага назад, и тут совсем неподалеку кто‑то завозился.
Паренек замер. Унявшееся было волнение всколыхнулось заново.
Кто тут? Зверь? Человек? И что хуже?
Колька застыл в неудобной позе. Подождал. И медленно повернул голову в сторону звука. В темноте ничего не разобрать: тени, ветки, коряги, еловые лапы…
Но кто‑то был рядом. Теперь его присутствие ощущалось уже кожей, всей поверхностью тела. Все чувства кричали: «Где‑то рядом чужой! Чужой!»
Колька осторожно, одним плавным движением, опустился на колени, пригнулся по‑звериному к земле.
Рядом снова кто‑то завозился. На этот раз Колька успел заметить движущийся силуэт и колыхающуюся ветку.
Мальчишка опустился на колкие, остро пахнущие иголки, замер. Прищурился. И на более светлом фоне освещенной луной поляны разглядел силуэт. Человек. Совсем‑совсем рядом. Удивительно, что не он первым заметил Кольку. Видимо, был так увлечен процессом подглядывания, что забыл про все на свете. Или же не боялся ничего.
Колька разглядел винтовку. Кажется, немецкая.
«Неужто фашист?!»
Сердце замерло, но потом парнишка успокоился. С такими винтовками, трофейными, воевала половина дивизии. Тем более что на голове у мужика не было немецкой каски, да и одежда, судя по силуэту, нисколько не походила на форму.
И тут до слуха Кольки донеслось:
– Хороша краля…
Этот голос, сиплый, липкий, гнусный, заставил паренька возненавидеть всей душой этого человека. Столько накопившейся грязи было в этих простых словах. Столько… Колька даже поморщился от омерзения, будто с размаху вляпался рукой в еще теплое собачье дерьмо.
Он притаился, чутко прислушиваясь и едва дыша.
Вскоре парочка на поляне попрощалась. Лиза чуть смущенно сжала руки бойца. Тот поднес их к губам, но девушка уже исчезла – легкая, как туман. Молодой боец остался стоять на поляне, глядя вслед половине своей души.
Черная тень рядом с Колькой презрительно фыркнула. Поднялась. И, стараясь особенно не шуметь, двинулась вслед за Лизой.
Колька напрягся и тенью пошел следом. На поясе вдруг сделался очень тяжелым короткий охотничий нож.
Но… Лиза дошла до лазарета, нырнула под полог. А мужик, поглядывая по сторонам, обошел санчасть стороной и ушел к кострам. Да так ловко, что Колька не смог даже увидеть его лица. Только фигуру, показавшуюся очень‑очень знакомой.
А младший политрук Колобков еще долго стоял на освещенной молодой луной поляне.

56

Рано утром в лазарет наведался сам Болдин. О чем‑то поговорил с безучастным Левой. Тот кивал, соглашался, но взгляд его оставался пустым, мертвым. Спросил у Лизы про Валерку.
– Я думаю, выживет. Он сильный, – ответила та. – Сегодня ему уже лучше.
Это было правдой. За ночь горячка прошла, парень дышал ровно. Щеки начали розоветь.
– А наш журналист как себя чувствует? – Генерал подошел к Лопухину.
– Пока без изменений. – Лиза поправила на Иване одеяло.
– Это жаль, – вздохнул Болдин. – Мне б с ним поговорить…
В палатку вошел Колька, утирая со лба пот.
– Лиз, я воды принес! – крикнул он с порога, потом, увидев генерала, замер. – Здравствуйте.
– Ну, привет‑привет! – Болдин подошел к пареньку. Кивнул в сторону Лопухина: – Твой подопечный?
– Мой… – пробормотал Колька. Генерала он робел и старался на глаза ему лишний раз не попадаться.
– Что ж так плохо ухаживаешь? До сих пор не встал.
– Я…
– Он старается, – вступилась за парня Лиза. – Он вообще мне очень помогает. Без него как без рук.
– Ну все. Налетели, – Болдин замахал руками и снова вернулся к Лопухину. – Жаль, что не нашли мы его раньше… – Он снова посмотрел на Кольку. – Доктора вы тащили с собой очень интересного.
– Чего в нем интересного‑то? Выл всю дорогу, немчура…
– Стало быть, страшно ему было, раз выл. Хорошо это. Враг должен бояться. Если врагу страшно, значит, половина победы у нас в кармане. В любопытных документах он фигурирует, доктор ваш. Досадно только, что не разобрались наши бойцы, шлепнули его в суете. – Болдин вздохнул. – Ладно. Следи, Николай, за подопечным. Он Родине нужен. Так‑то… – Генерал взял под локоток Лизу и отошел с ней в сторону. – А вы скажите мне, Лизонька, как у нас с медикаментами? Бинты? Марля? Антисептики? Что‑нибудь нужно?
– Да какие у нас антисептики? Спирт… Это дело имеется, еще с прошлого раза, когда ребята наши пять канистр раздобыли. Стрептоцида тоже достаточно. Раненых мало сейчас… Всего хватает.
– Вот об этом я и хотел поговорить. Видите ли, Лиза, завтра наступление. Раненых будет больше. Много больше.
Девушка нахмурилась.
– Так. Нужны бинты. Не тряпки наши, а нормальные бинты. И много. И еще… – Она опустила руки. – Да все нужно. Все, что можно раздобыть. Сами понимаете…
– Понимаю, Лизонька, понимаю. Наши орлы госпиталь немецкий обнаружили, я потому и интересуюсь.
– Разрешите пойти с вами?! – Медсестра вытянулась по струнке.
– Не разрешаю! Вы у меня самый важный человек. Вас охранять надо.
– Тогда… – Лиза растерялась. – Тогда пусть берут все, что только можно.
– Ну, я, собственно, так и думал. – Болдин поправил фуражку и направился на выход. – Кстати, спросить хотел, бойцы‑то не обижают?
– Что вы! – Лиза заметно покраснела.
– Ну, ладно, ладно… Если что, говори!
Он вышел.

Это был небольшой полевой госпиталь, развернутый на скорую руку и тем не менее с присущей немцам основательностью. Были растянуты большие навесы для раненых, ароматно дымила походная кухня, отдельно стоял большой шатер операционной, вход в которую закрывался несколькими пологами. Возле него постоянно вертелись санитары в страшных белых, заляпанных кровью фартуках. Отсутствие земляных укреплений и приличной маскировки говорило о том, что немцы не собирались останавливаться в этих местах надолго. Впереди – Минск.
Раненых было много, особенно тяжелых. Охранение госпиталя держалось подальше от операционной, откуда то и дело доносились крики. Одной из причин для того, чтобы держать дистанцию, была мысль о том, что завтра, может быть, и ты сам, доблестный солдат рейха, точно так же будешь орать под ампутационной пилой хирурга. От этого сердце неприятно сжималось, а в голову лезли дурные мысли.
Другой причиной был главный хирург, Генрих Зонеберг.
На среднем пальце он носил кольцо с девизом тевтонского ордена: «Helfen – Wehren – Heilen » – и раз в неделю напивался медицинским спиртом, закрывшись в своей палатке. Генрих любил свою работу и искренне восхищался человеческим телом, почитая его высшим творением Господа. Оттого он ненавидел войну и все с ней связанное. Война, подобно вандалу, ворвавшемуся в величественный храм Рима, могла только уродовать, кромсать, рвать… А Генрих Зонеберг спал по три часа в сутки и боролся с войной как мог. Сшивал, выправлял, бинтовал. И гонял с территории госпиталя вооруженных солдат, которые этот самый госпиталь должны были охранять.
Потому охрана окопалась вокруг госпиталя, заключив его в ощетинившийся штыками периметр.
Медицинской роте было придано два стареньких «Pz.Kpfw.1» с двумя пулеметами на приплюснутой башне. Танкисты были единственными людьми, которые никогда не забредали на территорию госпиталя. Их командир имел жутковатую привычку спать под танком. Это место казалось ему наиболее безопасным.
Его стрелок‑пулеметчик, Роберт Раупп, с которым командир участвовал в аншлюсе Австрии, в основном только и делал, что писал письма домой. Парень очень тосковал. Жена, сын… Все это звало его назад, туда, где мир, баварские сосиски и айнтопф из баранины с овощами.
«Пишу тебе первое письмо в этом году. Ты вложила в посылку письмо с такими милыми словами, что я их часто перечитываю. Ты пишешь о себе и нашем Юргене, и это звучит как привет из другого мира. Но путь оттуда к нам так далек, и мы должны отгонять от себя мысли о родине и доме. Даже если я сажусь и хочу написать милое письмо, оно все равно будет отчетом о нашем ограниченном мирке, и вряд ли что‑нибудь еще найдет в нем место, кроме наших забот и надежд. И все же каждый раз, когда я держу в руках привет от тебя, в душе возникает теплое чувство, но все, кто здесь, вынуждены в тысячный раз подавлять свои чувства, а если кто и пытается выразить их в словах, то получается жалкая халтура. Но если нам удастся выбраться отсюда, все будет как раньше и мы опять станем друг другу ближе…» 
Роберт Раупп, лежа на теплой броне, задумался и отложил карандаш в сторону. Из‑под днища доносился грозный храп командира. В небе трепетал жаворонок.
В этот момент тунгус, никогда в жизни не бывавший в далекой‑далекой Германии, взял парня на прицел.
Выстрел оборвал офицерский храп и спас Роберту Рауппу жизнь. Раненный в грудь, тот упал с брони и укатился в кусты, хрипя и задыхаясь. Там его через час подберут санитары. Командиру не так повезло.
В следующий момент из леса ударили пушки. Коробочку родного «Pz‑1» разнесло в щепы.
Экипаж второго танка оказался более собран. Машина рыкнула двигателем, дернула с места, ушла от первого залпа. И, маневрируя, принялась поливать огнем позиции партизанской батареи.
Пушки рявкнули повторно. Танк вздрогнул и заткнулся.
«Ура‑а‑а‑а!!!»
Немецкие окопы отозвались беспорядочным огнем.
Снова грохнула пушка. Снаряд разорвался посреди госпиталя, уничтожив кухню и убив нескольких ходячих раненых. Один из осколков пробил хирургический шатер, навылет прошил помощника‑санитара и ушел куда‑то к чертовой матери.
Генрих Зонеберг нахмурился, но оперировать не прекратил. Когда в операционную ворвались пахнущие потом и дымом люди, он только на мгновение повернул голову в их сторону.
– Медикаменты! – гаркнул русский.
Немец молча ткнул окровавленным скальпелем в сторону склада и покосился в сторону замершего в ужасе второго санитара.
– Ludwig, du sollst rechts stehen. Und die Instrumente zu halten.

57

Среди партизан можно было жить. Конечно, не так, как в родном поселке, но все‑таки неплохо. Жратва была вполне приличная. Окрестные колхозы, из тех, что не были разорены гитлеровцами, снабжали ушедших в леса бойцов едой и информацией. Жора запоминал людей, приходивших в отряд. Связных. На всякий случай. Кто знает, как сложится… А иметь список неблагонадежных всегда полезно. Задерживаться в лесах Жора не собирался. Хотя численность партизанских отрядов пугала: всю жизнь он провел в небольшом поселке, где проживало всего‑то несколько сотен человек, а тут… армия. Немцы, пришедшие в середине прошлого месяца, привели с собой значительно меньше солдат. Да что там меньше, приехал танк и три бронетранспортера. Расстреляли председателя, развесили по деревьям партийную ячейку и назначили местную власть. Масштабы не те.
Но зато немцы дали Жоре власть. Вдоволь. Сколько мог взять. А руки у него были загребущие.
Поэтому свое будущее Жора еще не видел. Немцы? Партизаны?..
Партизаны были силой. Но среди них он был одним из многих. Да еще не сильно выделялся какими‑то талантами. Так, пушечное мясо. А немцы признавали в Жоре… нет, не своего. Слишком жирно. Но право на власть они ему давали с лихвой. Жора становился судьей, палачом, хозяином становился. Всем тем, что получить при советской власти было – никак.
К тому же именно немцы сейчас заправляли этой землей, а никак не партизаны, вынужденные прятаться по лесам. Так что брать на карандаш людишек, что, живя под немцами, им же и вредили, стоило по целому ряду соображений. Этот списочек всегда пригодится.
Жора подмечал и другие особенности. Партизанское руководство, местоположение отрядов, численность разведгрупп. Пользуясь тем, что от природы вызывал в людях доверие, он беседовал с солдатами. Вызнавал настроения. Одним словом, Жора вел активную шпионскую деятельность, накапливая информацию на будущее.
Но было еще кое‑что, заставлявшее его держаться в отряде. И сейчас это кое‑что рвало его душу на части. Между страхом, выгодой и… этим.
Жора лежал в глубокой воронке, но этого казалось мало, он вжимался в грунт, закрывал голову руками. И не знал, что делать.
Утром, еще до восхода, их всех подняли в ружье. Командиры подразделений получили приказ.
– Ну, все, мужики, – сказал красноармеец, что стоял рядом с Жорой. – Пошло дело.
– Какое дело? – Жора вдруг почувствовал, что отстал от жизни. Что‑то важное, особое вдруг ускользнуло от его пристального взгляда. – Что случилось?
– Не знаешь, что ли, братишка? – Боец удивленно поднял брови и глянул на Жору внимательно. – А, да, ты из местных. Ополчение наше, так сказать…
– Да ладно, какая разница?! Чего происходит‑то? – Бывший полицай ощутил, как остро засосало под ложечкой.
– Разница есть. – Красноармеец сплюнул и, понизив голос, пояснил: – В наступление пойдем. В прорыв! Чуешь?
– Вот те раз… – Жора задумался.
Боец расценил его молчание по‑своему.
– Не боись, ополчение. Прорвем фронт, выйдем к нашим! Будем фашиста бить!
– Ага… Ага… – Жора натянуто улыбнулся и повторил: – Вот те раз…
А потом начался какой‑то кошмар. Где‑то впереди загрохотали пушки, щедро расходуя боекомплект. Жорин отряд погнали куда‑то к черту на кулички, бегом, они вышли в поле. Потом приказали залечь. Артиллерийская канонада осталась позади и справа. А где‑то впереди были немцы.
От бойца к бойцу передавались гранаты. Отрядный пулеметчик выставил перед собой трофейный «MG», скинул пилотку и надел каску.
И тут ахнуло так, что земля подпрыгнула под лежащими солдатами. Позади красноармейцев полыхнуло дымным огнем. Свистнули осколки.
И еще раз! И еще!
Немцы, не ожидая атаки в тыл, били наобум, стараясь нащупать артиллерию противника. Заткнуть, остановить.
– Вперед! Вперед! – Первым, задирая вверх руку с пистолетом, вскинулся командир.
И все побежали.
И обалдевший, перепуганный Жора, выпучив глаза и раззявив рот в каком‑то немыслимом вопле, кинулся вперед, не разбирая дороги, только бы держаться за спинами в гимнастерках, только бы не упасть!
Застрочил пулемет. Впереди страшно и грозно вздыбилась земля, и неведомая сила рванула командира поперек, разбрызгивая красное. Он захлебнулся криком, споткнулся и рухнул в траву. Жора успел разглядеть и запомнить искаженное лицо.
Красноармейцы бежали вперед, стреляли на ходу, никуда особо не целясь, просто создавая перед собой свинцовый заслон. И теперь уже сержант – Жора даже вспомнил его имя – Сергей – орал надсадно: «Вперед! Вперед!»
Впереди застрочил пулемет, и все упали в землю носом. Над головой свистнуло – так близко, что показалось, будто ветерок от пули тронул волосы.
– Перебежками вперед! – закричал сержант.
Кто‑то поднялся, пробежал пару метров, ткнулся лицом в траву. Тут же застрекотал пулемет. Затих. Тотчас вскочил еще один боец. Но не успел…
«Тах‑тах‑тах…»
Солдат упал, захлебываясь кровью.
– Соломатин! – орал сержант совсем рядом с Жорой. – Соломатин! Сюда давай, сюда!
Впереди снова заговорили пушки. Грохнуло раз, два… Жора сжался, но взрывов не последовало. Он поднял голову и увидел, как на небо из‑за горизонта выползает огромная, жирная черная туча. Гроза.
– По‑пластунски! Вперед! – крикнул сержант. – Соломатин! Заткни эту точку перед нами! Заткни ее, понял?!
Пулеметчик подполз к мертвому красноармейцу, выставил вперед ствол, чуть приподнялся и дал длинную очередь. С той стороны ответили, но неуверенно. Очередь прошла далеко стороной. А Соломатин начал бить, коротко и зло.
– Пошли! – Сержант как на беговой рванулся вперед.
И Жора снова побежал, путаясь в траве, спотыкаясь и глядя в пятнистые от пота спины.
Бежать, бежать!!! На какой‑то момент показалось, что судьба все решила за него. Выбор сделан, пути назад нет. Остается только рваться вперед! Да черт с ними, с немцами!
И тут кто‑то слева закричал страшное:
– Танки!
Впереди, словно чудовища, выбрасывая из‑под гусениц дерн, взревывая моторами, возникли стальные коробочки. Одна, две, десять, двадцать… Почти сотня бронированных машин! И все, все до единой целятся огромными пушками точно Жоре в лоб!!!
Он заверещал, земля ушла из‑под ног. Винтовка улетела в сторону, бывший полицай провалился в воронку, где вжался в землю, которая мелко тряслась от тяжелых, многотонных монстров, двигающихся по ней.
Идти вперед было страшно. Но надо было идти. Не потому, что наступление и прорыв, пес с ним, потому что там немцы. Истинные хозяева этих полей. Сильные… А Жора сможет, ох как сможет им послужить! Вот он, выбор! Вот она, судьба!
Но там… в лагере…
Жора взвыл, обхватил голову руками, чувствуя, как рвется напополам что‑то внутри, как дрожит и бьется… душа?
Вокруг грохотало. Кто‑то кричал. Один раз взрывом в окоп зашвырнуло оторванную руку.
Но Жоре было не до того.
Впервые в жизни он не знал, что делать.
Нет, у него были женщины. Некоторые приходили к нему сами, некоторых он брал силой. За свою жизнь Жора успел насмотреться на задранные бабьи подолы. Но в этот раз… было что‑то очень‑очень особое. Дурное! Жора страстно, до зубовной дрожи, до спазмов внизу живота хотел эту чертову медсестричку! От одной мысли о ее теле рот наполнялся вязкой слюной, в паху тяжелело, а ноги делались ватными. Это невероятное, сумасшедшее наваждение перебивало все. Страх смерти, жажду наживы, власти! Только бы дотянуться, сжать, сорвать ненужные тряпки, кинуть в траву…
– Баба ведь! – завыл Жора. – Баба! Чего ты ухватился за нее?! – Он в отчаянии обхватил голову руками. – Помну сучку – и к немцам… И к немцам…
Бывший полицай собрался, нашел винтовку, загребая землю ногами, поднялся повыше, выглянул.
Прямо в лицо ему смотрели мертвые глаза пулеметчика.
Жора вздрогнул, подтянулся непослушными руками. Впереди взрывом вывернуло целый пласт земли, за этой горкой можно было спрятаться. Что Жора и сделал. Где‑то слева дымились танки. Штук пять точно. Однако основная масса двигалась вперед, тесня партизан к лесу, загоняя назад. А следом за танками шла гроза. Воздух уже наполнился тяжелой, густой влагой. Небеса рычали, то и дело проскакивала молния. Стало темно.
Жора прищурился. Ему показалось, что вслед за танками идут по полю люди в черной диковинной форме. Шпарят в рост, не прячась от огрызающихся партизан.
Морок, что ли?
Сверкнула молния…
Нет. Показалось.
Жора пригнулся и, закинув винтовку за спину, кинулся, петляя заячьими зигзагами, к спасительному лесу.
Попытка прорыва линии фронта, предпринятая сводной партизанской дивизией генерала Болдина 5 июля 1941 года, почти удалась. Однако немецкое командование успело перебросить в район боевых действий 80 танков и некоторые элитные части.
Опрокинутые отряды партизан были вынуждены отходить в лес малыми группами.

58

В лазарет несли и несли раненых. Наскоро перебинтованных, стонущих, умирающих. И каждое мгновение было наполнено чужой болью, страхом.
Приносили тяжелых, легкие шли сами. Лиза металась между ними, от одного к другому. Крики, стоны, кровь, грязь.
В какой‑то момент она вдруг сообразила, что бинтует голову мертвеца. Не выдержал…
– Колька! – крикнула Лиза. – Эти бинты в стирку! Скажи ребятам, чтобы унесли…
На миг она задержалась, глядя в лицо умершему. Потом закрыла ему глаза. К ней уже спешили двое красноармейцев, спешно мобилизованных в санитары.
– Сестричка! – уже хрипел кто‑то рядом. Раненые были похожи на детей, такие же беззащитные, требовательные…
Колька только успевал носиться туда‑сюда. Вода, бинты, костер, нагреть, постирать, принести. И так без конца, по кругу.
В эти жуткие часы Лиза поняла смысл фразы: «Ротация очереди на оказание медицинской помощи». Ей приходилось оценивать степень тяжести раненого и ставить в его воображаемой карточке пометку. Срочно. Вторая очередь. Третья.
К срочникам относились бойцы, которых можно было спасти, если произвести операцию сразу. Во вторую очередь шли те, кто мог подождать, кого могли перевязать санитары. Таких было большинство. Легкие ранения. Простреленные конечности. Все те, кому нужна перевязка, стрептоцид и стакан спирта для обезболивания.
Лица солдатиков, которые оставались в третьей очереди, Лиза запомнила навсегда. Потому что помочь им было невозможно. Только растянуть муки перевязками и операциями, при этом отнимая драгоценное время у других, тех, кого можно было еще спасти. Циничная и страшная логика полевой медицины.
Вспоротые животы, тяжелые черепно‑мозговые травмы, оторванные конечности… Таким Лиза колола трофейное обезболивающее и кивала санитарам. Те понимали сразу и уносили умирающего подальше. К другим «третьим».
К вечеру, когда поток раненых начал иссякать, когда наметился какой‑то просвет, пришло известие: «Завтра снимаемся с места». Болдин, справедливо опасаясь карательного рейда со стороны фашистов, приказал переносить лагерь.
Лиза бросилась к генералу. Тот, с забинтованной рукой, хмуро сидел в штабе, разглядывая карту. Вокруг столпились офицеры.
Лиза влетела в палатку. Остановилась.
– Что тебе, Лизонька? – спросил Болдин, не отрываясь от карты.
– Мне сказали… – От быстрого бега она запыхалась. – У меня раненые. Тяжелые. Лежачие. Их… их нести нельзя. Помрут. Как есть помрут! Товарищ генерал, разрешите, я останусь с ними, разрешите, я… потом, когда станет полегче…
– Отставить, – тихо, но внушительно ответил генерал. – Сколько вам нужно дней?
– Н‑неделю… – Лиза беспокойными пальцами теребила косу. Все взгляды были устремлены на нее.
Болдин тяжело вздохнул.
– Нет у нас недели. Но несколько дней я вам обещаю. Бойцы разошлись мелкими группами, еще не все сошлись в точке сбора. За это время вы должны сделать все возможное и даже больше, чтобы раненых можно было нести. Пусть мы пойдем медленно, но двигаться надо. Иначе невозможно. Если потребуются какие‑то дополнительные средства, руки или медикаменты, скажите мне. Вам понятно?
– Так точно…
– Хорошо. Идите. Не теряйте времени.
Лиза развернулась, вышла из палатки. А Болдин покосился на стоявшего около стола лейтенанта:
– Вы уверены, что видели именно этот значок? – Генерал ткнул пальцем в нарисованную на карте закорючку.
– Так точно, товарищ генерал!
– И что вы говорите, шли в рост? От пуль не прятались? И к ранениям оказались нечувствительны?
– Так точно.
– Дурно. Очень дурно, товарищи.
– Может, померещилось? – предположил майор Верховцев.
Болдин снова покосился на лейтенанта.
– Может, и померещилось.
– Да я… – Лейтенант было дернулся, но генерал махнул ему рукой.
– Но что, если не померещилось, а? – Он встал, попытался забинтованной рукой поправить волосы. Поморщился. – Удвойте посты. Я знаю, что люди устали, что вымотались. Меняйте чаще. И разошлите разведгруппы. Если в лес войдут каратели, я должен знать заранее.
– Вы полагаете, живых солдат в лес пустят? – спросил Верховцев.
Болдин едва заметно вздрогнул.
– Что вы сказали? Живых?
– Я хотел сказать, не технику… – начал Верховцев, но Болдин прервал его:
– Я понимаю, понимаю. В любом случае, технику они пустят или не технику, мы не имеем права прозевать этот момент. Все понятно?
– Так точно.

59

После неудачного прорыва группа Романа Викерса оказалась черт знает где. Они двигались по правому флангу, поэтому им повезло больше. Основной удар принял на себя центр и левый фланг. Из тридцати человек Викерс потерял пятерых, да и то когда на них развернулись танки. Однако когда поступил приказ к отступлению, его группа оказалась отрезанной от основных сил. В результате, чтобы уйти от немцев, Роману пришлось круто забирать вправо. Уходить в лес, мимо какой‑то сожженной деревеньки, очень быстро. Сейчас они лежали, тяжело дыша, в высоком кустарнике, около идеально круглого лесного озера.
Старшего лейтенанта Викерса звали на самом деле не Романом, а Ромуальдом. Был он латыш, сын одного из десяти тысяч красных латышских стрелков, которые в свое время дали прикурить белой сволочи. Сколько маленький Ромуальд помнил своего отца, жизнь его постоянно была связана с армией, так что военная карьера сына была делом решенным. Старший Викерс погиб в середине двадцатых, а Ромуальд, привыкший называть себя Романом, поступил в военное училище.
Теперь он лежал в кустах с простреленным предплечьем, наскоро забинтованным собственноручно. Рану саднило и слегка дергало.
«Кость задета, – равнодушно подумал Роман. – Да и черт бы с ней. Только бежать больно».
Он приподнялся. С трудом толкаясь одной рукой, сел.
– Коршунов, Велицкий, Зайцев, ко мне.
Треснули кусты. Подошли двое.
– Велицкий где?
– Сейчас подойдет, товарищ старший лейтенант. По нужде…
И действительно, тот вскоре объявился, подтягивая штаны. Роман развернул планшетку.
– Предположительно, мы находимся где‑то тут, – он постучал по карте. – Озеро и деревенька неподалеку. Называется Лещи. Рыбалка тут у них, что ли, хорошая… Ну да ладно. Задача наша, товарищи красноармейцы, так или иначе добраться до сборного пункта. Он находится тут. – Роман повернул карту и показал точку на ней. – Если идти напрямую, то пересекаем две дороги и идем точно мимо поселка. Это нам не выгодно, так что двинем южнее. Задача понятна?
– Так точно.
– Если, мало ли что, меня убьют… Ваша задача дойти до сборного пункта. Как угодно, но дойти. Все понятно?
– Так точно.
– И хорошо. Но сначала ты, Зайцев, сгоняй с бойцами в эти Лещи, разузнай, что там к чему. Может, есть что‑нибудь… Пожевать бы чего. Вдруг найдешь.
– А если рыбки наловить? – предложил Коршунов.
– А чем?
– Найдем…
– Разрешаю. Но быстро. Мы должны двинуться через полтора часа. Хорошо бы подкрепиться, но если нет, придется по пути соображать. Дорога длинная.
Два бойца козырнули и исчезли.
– А вы, товарищ Велицкий, помогите перевязаться по‑человечески… – Викерс приподнял раненую руку. – А то намотал я тут…

Зайцев и пятеро бойцов, ушедшие вместе с ним, из деревни не вернулись.
Выстрелов никто не слышал, что, впрочем, не удивительно. Подобравшаяся ближе туча угрожающе рокотала, словно перекатывая в своем черном брюхе камни. Какие уж тут выстрелы?..
Викерс поднял красноармейцев и двинул в деревню. Как бы то ни было, бросить своих солдат он не мог. Живые или мертвые, он должен знать. Иначе быть не может.
Шли осторожно. Молча. Часто останавливались, вперед уходили трое разведчиков, проверяли кусты, маленькие овражки.
К деревне вела хорошо утоптанная тропка. Видимо, лесное озерцо среди жителей деревни было местечком популярным, и название деревушки, Лещи, возникло не случайно. Небольшой отряд Викерса шел вдоль тропы, по лесу, не теряя, однако, дорожки из виду.
Вскоре, тропинка как раз сделала поворот, разведчики натолкнулись на мертвеца.
Сделав знак остальным оставаться на местах, Викерс осторожно подобрался к трупу. Рядом сидел грустный боец из тех, что шли в авангарде.
– Что тут?
– Местный, – красноармеец пожал плечами. – Пару дней как…
Викерс заглянул в лицо мертвому и вздрогнул. У убитого был пронзительно живой взгляд. Крепко сжатые губы, посиневшее уже лицо и… таких глаз Роман не видел ни разу. Мертвых видал, умирающих, смертельно больных. И в первую очередь у таких людей умирали глаза. Они становились тусклыми, словно бы подергивались чуть прозрачной пленкой. У этого все было иначе. Глаза оставались живыми, замершими, но… Дать более точное определение Викерс не смог.
А в остальном, что ж, труп как труп. Рубаха в крови, заскорузла. Руки зажимают живот. Ножом, видать, полоснули.
– Ладно, – Викерс кивнул бойцам. – Дальше пошли. Смотреть в оба.
Уже на подходе к деревне разведка нашла еще один труп. На этот раз повешенный.
Рядом болталось еще несколько веревок, оборванных или перерезанных, непонятно. Несколько сытых ворон сидели на ветках и с любопытством смотрели на людей. Роман отчетливо понял, что птицы рассматривают его отряд как новую еду.
«Нашли ресторан», – отгоняя неприятный холодок, подумал Викерс.
Взяв оружие на изготовку, красноармейцы вышли на окраину деревни.
Несмотря на недавние дожди, развалины все еще дымились. Уродливые, черные, страшные. Скелеты домов. Кое‑где возвышались почерневшие ребра стропил, даже части стен все еще смотрели в белый свет пустыми глазницами окон.
– Странно, – прошептал лежащий рядом боец.
– Что странно? – спросил Викерс раздраженно. Он напряженно прислушивался, но ничего, кроме рокочущей рядом грозы, не слышал.
– Трубы повалены.
– Что?
– Трубы. Печные трубы после пожара стоят. Не рушатся от огня. У нас говорят даже, что если сгорела изба, а труба осталась, то дом заново отстроить можно. А тут…
Викерс присмотрелся. Действительно. Ни одной трубы.
– И что?
Боец пожал плечами.
– Странно просто…
Роман махнул рукой. Только народных примет не хватает.
Он приподнялся на локте.
– Разведка пошла.
Когда три бойца вошли в деревню, следом двинулись и остальные. Они осторожно обошли дом, у которого по странной причуде огня все выгорело внутри, провалилась крыша, но внешние стены остались нетронутыми. И даже побелка почернела только над окнами, из которых вырывалось злое пламя.
В этот момент позади захлопали крылья. Вороны сорвались с дерева и отлетели подальше.
Викерс резко обернулся…
Ничего. Только лес. Только висельник раскачивается на толстой ветке.
– Товарищ старший лейтенант… – прошептал кто‑то.
Роман отвернулся от повешенного и посмотрел туда, куда указывал красноармеец, тот самый, что недавно говорил про печные трубы.
Дальше по улице стоял огромный сарай. Его обгоревшие балки возвышались над остальными домами, как ребра неизвестного исполинского животного. Шесть стропилин уцелело, вырисовывая на фоне набрякшего тучами неба контур несуществующей крыши.
В верхней точке каждой стропилины висел человек.
Группа Зайцева.
Сзади снова захлопали крылья.
И Роман, сам не зная почему, обернулся. Любопытная ворона подбиралась к мертвецу. Осторожно, шажок. Еще шажок. Присмотрелась, вертя головой.
«Что это я вылупился? – удивился самому себе Викерс. – Надо бы ребят снять…»
Но странное оцепенение навалилось на него. Опустилось на плечи, прижимая к земле.
Он огляделся.
Бойцы рассредоточились на небольшом пятаке. Разведка прошлась по окрестным домам.
«А ведь немцы где‑то рядом, – снова подумал Викерс. – Все произошло приблизительно час назад».
Он уж совсем собрался дать команду двигаться дальше, как его внимание привлекла все та же ворона.
– Чертова птица! – рассерженно буркнул Роман и резко обернулся.
Ворона в панике улепетывала. В воздухе кружились перья.
Роман прищурился.
И увидел, как медленно разгибаются пальцы висельника, выпуская в полет еще парочку вороньих перышек.
– Ловушка! – только и успел крикнуть Роман. – Все назад!
Еще он успел увидеть, как всплеснул руками и задергался повешенный, будто кто‑то сильный и большой тряс старую тряпичную куклу.
Потом что‑то очень твердое садануло его в правую скулу. Метнулась навстречу черная земля.
Из глаз брызнули искры, и все погасло.

60

В себя Викерс пришел к вечеру.
Он просто открыл глаза, будто включился. Сильно болела голова.
Некоторое время он приходил в себя, пытался перевернуться на спину. Но тело слушалось плохо. К тому же что‑то тяжелое навалилось, прижимало к земле, да так, что невозможно было даже приподняться. Только впереди виднелся какой‑то свет, и Викерс, цепляясь за камни и остатки травы здоровой рукой, пополз туда.
Еще рывок. Еще. На каждое движение острой болью отзывалась раненая рука. Перед глазами начинали прыгать черные мушки. Контуженому Роману казалось, что какие‑то руки, чьи‑то скрюченные пальцы хватают его, не дают ползти туда, где свет, где закат и свежий вечерний воздух. Что‑то держит его! Не пускает! Старший лейтенант вырывался, отбрыкивался от этих рук и жадных пальцев. Потому что надо было ползти! Вперед!
И наконец, задыхаясь от тяжелого запаха земли, от густой потной вони, Викерс вырвался на волю.
И только тут понял, насколько тяжело, невозможно было дышать.
Он захрипел, закашлялся и изо всех сил заработал ногами, чтобы окончательно выбраться из ловушки, в которую попал.
Когда наконец непонятная тяжесть перестала давить на него, он откатился в сторону. Отдышался, сумел перевернуться и посмотреть назад. Туда, откуда вылез.
Викерса замутило. Он отвернулся, тяжело задышал, стараясь унять рвотные позывы.
В этот момент Роман понял, что остался один. Нету больше группы Викерса. Полегла. Вся подчистую. Остался от нее только старший лейтенант. Да и тот контуженый, с простреленной рукой.
Некоторое время Викерс лежал, лицом вниз, как мертвый. Собственно, он себя таковым и считал. Даже чувствовал себя мертвым. Внутри было пусто. Ни единой мысли. Двигаться не хотелось. Жить тоже.
Хотелось издохнуть. Прямо тут. На сухой, выгоревшей траве. Роман даже закрыл глаза.
Но тело упрямо отказывалось умирать.
Викерс снова открыл глаза. Тяжело заворочался. Толкаясь единственной рукой, встал, осмотрел себя. В грязной, покрытой кровавой коростой форме, без оружия и даже без ремня, с разбитым, изуродованным лицом, он походил на чудовище.
Роман похлопал себя по поясу. Карманам. Ничего. Пусто. Не было даже спичек. Об оружии и говорить не приходилось.
Викерс сделал несколько шагов прочь от деревни. Вдруг что‑то вспомнил. Наклонился, пошарил за голенищем сапога и вытянул нож. Старую, еще отцовскую финку, с широким лезвием и тяжелой, набранной из кусочков кожи рукоятью.
Нож, надежный, тяжелый, лег в руку, как ложится на чашку весов увесистая гиря. Раз! И все переменилось!
Старший лейтенант, единственный оставшийся в живых, наполовину оглушенный, раненный, изуродованный, стоял с ножом в руке, посреди сожженной врагом деревни. И ему больше не хотелось умирать.
Он обернулся, стараясь поточнее, явственней запомнить. Навсегда отложить в памяти этот кошмар, кровь и мучение.
Чтобы жить. И убивать.
Потом Роман Викерс отвернулся и потопал в лес.
Он остановился только один раз. Чтобы посмотреть на дерево, где совсем недавно висел человек, а теперь ветер колыхал только три оборванные веревки.
Больше Викерс не останавливался.
Карту он помнил отлично. Стороны света определять умел. Остальное не имело значения.

61

Солнце садилось. Огромный, будто бы раздувшийся от внутреннего жара, шар медленно опускался за горизонт. Неторопливо, нехотя, словно наслаждаясь миром, утонувшим в пурпуре, как в крови.
Казалось, все умерло вокруг. Небо, истекающее кровью, мертвые черные деревья, земля под ногами. Красный и черный.
Страшный миг заката.
Он длился и длился, тянулся, превращался в вечность.
Роман двигался через это кровавое безумие. Единственный живой! Может быть, последний живой человек во всем этом жутком мире окровавленных деревьев.
Или этот вечный закат был только в голове Викерса?.. Контуженный, переживший жуткую гибель товарищей, что еще мог видеть этот человек, кроме смерти, крови, разложения?
Может быть, уже давно наступила ночь, но изуродованный мозг старшего лейтенанта все еще видел кровавые, застывшие сумерки. А может быть, и нет.
Как бы то ни было, Роман шел через закат с упорством механизма. Раненую руку он примотал, как мог крепко, к телу. Рану неприятно дергало, но Викерс только сильнее стискивал зубы и пер вперед, обходя завалы и буреломы. При этом он старался не отходить далеко от лесной дороги в одну колею, которая, если память его не обманывала, вела к небольшому населенному пункту. Дорога была важным ориентиром, терять который не следовало.
Дорога всегда оставалась слева. И Роман иногда делал крюк, чтобы увидеть, в уродливых лучах садящегося солнца, этот просвет среди деревьев.
Викерсу страшно хотелось выбраться на тропу и топать по укатанной колее. Но это был лучший способ попасть в лапы к немецкому разъезду или нарваться на блокпост. Поэтому старший лейтенант упорно проламывался через кустарник, вытаскивал ноги из податливого мха, хватаясь здоровой рукой за сучья, перелезал через поваленные стволы.
В очередной раз выйдя к дороге, Роман остановился. За редкой стеной из деревьев кто‑то был.
«Кого это носит?» Викерс медленно опустился на одно колено, прижался к сосне.
Человек вел себя странно. Низко опустив голову и нелепо болтая руками на манер Петрушки, он ходил кругами от одного края дороги до другого.
«Сумасшедший?»
Роман лег и осторожно, отодвигая со своего пути сухие сучья, которые могли бы его выдать, подполз ближе.
Человек был грязен, в оборванной одежде, было даже непонятно, мужчина это или женщина. На шее у него болталась повязанная как галстук веревка. Существо бродило по дороге на подламывающихся ногах.
«Позвать?.. – Викерс прислушался, ему показалось, что где‑то далеко слышен шум двигателя. – Может, из местных?..»
Но инстинкт говорил, что в кроваво‑черном лесу не стоит окликать странного незнакомца.
Тем более что солнце наконец село и в лесу становилось все темнее и темнее. Через некоторое время Роман едва‑едва различал фигуру, что бесцельно моталась по дороге.
Шум мотора все приближался, и вскоре стали видны фары. Через лес двигалась тяжелая машина, видимо грузовик. Старший лейтенант вытащил нож и затаил дыхание.
Вот фары приблизились. Вот чиркнули по странному человеку. Тот замер. Остановился, слегка покачиваясь.
Грузовик остановился. Фары вспыхнули ярче.
– Wieder! Wieder! Wieviel wir werden hier fahren?
Двигатель коротко фыркнул. Откуда‑то сверху ударила автоматная очередь. Странную фигуру на дороге отшвырнуло назад. Машина зарычала, набирая скорость. В последний момент Роман увидел, что человек, упав, снова поднимается, опираясь на ломкие руки.
Потом машина исчезла. Только мелькнули красные габаритные огни.
Старший лейтенант прислушался. Вроде бы какое‑то шуршание… Хрустнула ветка.
«Он живой, – сообразил Викерс. – Все еще живой. Куда‑то идет…»
Затрещали кусты, и вдруг Роман сообразил, что человек идет к нему!
Старший лейтенант дернулся, но глупостей делать не стал. Аккуратно перекатиться в сторону ему не позволила бы раненая рука. А вскакивать и бежать – это лучший способ напороться на острый сучок глазом или сломать ногу, споткнувшись о пень. Роман вжался в мох.
Звуки приближались.
Викерс слышал все. Потрескивание веточек, шорох травы, даже шелест одежды… все, кроме дыхания.
В какой‑то момент ему показалось, что человек стоит совсем рядом. В паре метров. Но поднять голову Роман побоялся. Он лежал, уткнувшись лицом в мох, и в голове билось одно только воспоминание.
Вороньи перья медленно вываливаются из ладони висельника.
Тот, странный, стоял рядом. Было слышно, как он переминается с ноги на ногу, будто не знает, куда ему идти дальше.
Потом вдалеке снова заурчала машина.
Человек дернулся. Послышался удаляющийся звук шагов.
Старший лейтенант поднял голову.
По дороге прыгали фары. Тяжело ныл двигатель.
Почему‑то Викерс был уверен, что это тот самый несчастный грузовик, мотающийся в ночи по белорусскому лесу. Один на один с ужасом.
Он вспомнил карту.
«Тут две дороги, и никаких поворотов‑разворотов… – Роман приподнялся. В неровном свете фар было видно, как дерганая фигура движется по дороге. – Собьют».
И действительно, грузовик прибавил скорость, подпрыгнул на колдобине, ударил человека. Тот тряпичной куклой отлетел куда‑то в кусты. Машина не остановилась.
Викерс поднялся и, осторожно нащупывая дорогу в темноте, пополз прочь.
Уйти далеко он не надеялся. Ночью в лесу… Но и оставаться в этом жутком месте больше не мог.
За спиной шумно возился сбитый грузовиком человек. Или кто он там?..
Викерсу удалось уйти метров на пятьсот. Он ткнулся в бурелом, попробовал его обойти, но вскоре понял, что перед ним довольно обширный завал. Роман забрался под тяжелые колкие ветки, да так там и остался.
Откуда‑то издалека доносились редкие выстрелы. Потом все затихло. Викерс долго прислушивался, но в ночном лесу было тихо.
Роман даже не заметил, как заснул. Просто в какой‑то момент отяжелели веки, и он ткнулся лицом в пахнущие густой прелью еловые иголки. Эмоциональное отупение, охватившее Викерса, не оставляло его даже во сне. Он ничего не видел. Только тьму. Старшему лейтенанту казалось, что он находится на невозможной глубине мирового океана. Где‑то там, среди невозможной и уродливой жизни, прячущейся от света у самого дна. И даже сам лейтенант – часть этой жизни, такой же страшный, почти несуществующий… Ему холодно под водой. Последние капли тепла высасывает из него окружающая плотная тьма.
Проснулся Викерс от крика. Кто‑то страшно, надрывно орал в темноте. Выл!
Роман дернулся, неудачно оперся на больную руку. Не сдержался, охнул. Пока он приподнимался, раздвигал ветки, крик стих.
Бурелом, в котором Викерс нашел приют, располагался на возвышении, с него была хорошо видна дорога. Там, внизу, метались огни, рычал двигатель, горела почему‑то только одна фара. Лейтенант присмотрелся и понял: грузовик влетел в придорожную канаву и, видимо, врезался в дерево. Слышалась ругань. Вокруг бегали немцы с фонариками. В их неровном свете Викерс увидел, как вытаскивают кого‑то из кабины, видимо водителя, разбившегося о руль. Мелькнуло залитое красным лобовое стекло.
Видимо, водителя крепко зажало, он снова закричал. Немцы засуетились. Звякнуло стекло. Послышались удары металла о металл, и вскоре водителя вытащили. Положили на землю в свете единственной уцелевшей фары. Роман увидел жутко исковерканные ноги. Кто‑то принялся бинтовать раненого, тот стонал, царапал руками землю. Немцы столпились около него, закрывая Викерсу обзор, кто‑то пытался помогать, лез с советами… И никто не смотрел по сторонам. Только Роман со своего пригорка видел покачивающуюся фигуру, что стояла на границе света и тьмы дальше по дороге.
Вот она сделала шаг вперед. Замерла, словно в раздумье, вновь отодвинулась в темноту.
Один из немцев дернулся, словно почувствовал, обернулся. Повел курносым стволом автомата.
Викерс услышал, как кто‑то тяжелый продирается через валежник справа. В темноте, сгустившейся от яркого света фонарей, хрустели ветки. Роман приготовил нож, хотя понимал, что толку от него будет немного. Но неизвестный протопал мимо. Викерс только уловил темную большую тень и гадкий запах. Потом черный силуэт мелькнул на фоне мельтешащих огней.
Раненый перестал стонать и только бессильно скреб землю. Теперь уже несколько немцев смотрели по сторонам, чиркая фонариками по ночному лесу.
Снова треснула ветка. Теперь чуть дальше, там, откуда пришел Роман.
Старший лейтенант понял, что окружен звуками. Шелестят травы, потрескивают ветки. Кто‑то топает, поскальзывается, падает… Казалось, сама ночь ожила, сдвинулась, пошла на свет, на крики, на пришельцев, заблудившихся в трех соснах. Вот‑вот она обрушится на них, раздавит и сметет!
Викерс вдруг почувствовал себя во сне. В том самом черном сне, где он лежал на дне, окруженный страшными, несуществующими тварями и сам был их частью. А сейчас эти твари зашевелились и выползли из огромного, холодного океана.
Эти звуки слышали и немцы. Они сгрудились около грузовика, ощетинились автоматами. Раненый остался лежать на дороге. Разлетевшиеся бинты ярко белели на черной земле. Роман хорошо рассмотрел лицо водителя: характерные, под Гитлера, усики и крупный, будто бабий, рот.
В свете фары мелькнуло неожиданно цветастое, яркое платье. В тот же миг ударили автоматные очереди. Роман упал на землю, прижался к ней, как к матери, прячась от пуль, и пропустил момент, когда ночь бросилась на немцев.
Стрельба вмиг смолкла. Викерс поднял голову. Он увидел, как на раненого водителя навалилась… лейтенант не смог точно определить кто… может, это было женщиной. Когда‑то.
Немец заорал. Потом захлебнулся. Забулькал. Грохнул выстрел. Еще. Очередь.
Пуля расколола фару. Свет погас. И только люди кричали в темноте.
Долго.

62

А утром…
А утром на дороге было пусто.
Викерс долго ходил от канавы к канаве, но ни следов крови, ни осколков разбитой машины не обнаружил. Поваленное дерево, то самое, в которое, судя по всему, врезался грузовик, было, но обрушилось оно уже давно, сколотая древесина успела потемнеть, иголочки пожелтели, ссыпались. Да и свежих следов от колес не наблюдалось.
Роман нашел взглядом бурелом, в котором прятался. Снова осмотрел дорогу.
Нет. Ошибки быть не могло. То самое место. Вот тут лежал раненый. Старший лейтенант присел на корточки. Потрогал землю.
Вдруг на какой‑то миг ему почудилось, будто земля залита красным. Он вздрогнул. Но нет. Нет… Это просто отблеск утреннего солнца брызнул горячими лучами из‑за листвы.
Роман поднялся, сердце бешено колотилось.
«Неужели сон? Глупость какая… Сон?!» Он стоял посреди дороги, растерянно озираясь.
Под сапогом что‑то хрустнуло. Викерс наклонился и подобрал осколки стекла. Фара?
Старший лейтенант зло сплюнул и сошел с дороги в лес. Мысли о странном ночном происшествии он постарался выкинуть из головы. Главное сейчас было добраться до своих. А там… будет видно.
Удивительно, но рука уже почти не беспокоила Викерса. Зато теперь его мучил голод. Казалось, что желудок сворачивается в тугой комок, сжимается и от этого невероятным образом болит. Спазмы накатывали на Романа волнами.
Иногда ему начинало казаться, что он движется по кругу. Тогда Викерс брал вправо и находил дорогу. Шел некоторое время вдоль нее, а затем снова углублялся в лес. Однако некоторое время спустя перебираться через завалы стало трудно. Деревья лежали так плотно, что образовывали настоящую стену. Обходить ее через чащу старший лейтенант не решился, поэтому принял решение выбираться на дорогу.
Немецкий блокпост он увидел издалека. Два бронетранспортера. Пулеметное гнездо. Большая брезентовая палатка.
Викерс замер. Лег. И по‑пластунски подполз ближе.
Блокпост выглядел так, будто его поставили совсем недавно. Однако…
Ни около деревянного свежеокрашенного шлагбаума, ни в пулеметном гнезде, ни возле палатки не было ни души. Пусто. Старший лейтенант ждал долго, но никакого движения не увидел. Разве что любопытная белка сновала туда‑сюда по пулеметному гнезду, сложенному из мешков с песком.
«Бросили? Чертовщина… Или?.. – От внезапно нахлынувшей надежды он приподнялся, вскочил. – Нет! Если бы наши напали, то точно не оставили бы пулеметы… Может, местные?»
Он осторожно подобрался еще ближе. Ветер трепал распахнутые створки палатки. Пусто.
Роман, уже не скрываясь, вышел на дорогу. Поднырнул под полосатую перекладину.
Пусто!
Лейтенант забрался в палатку. Три походные койки. Какие‑то мешки. Роман здоровой рукой развязал веревки в надежде найти еду. Но нет. Бумаги, какие‑то личные вещи. Фотографии…
«Что за черт? Ушли? Убиты?»
Он обошел весь блокпост в поисках следов крови. Нашел целенький «шмайсер» и закинул за спину. Однако никаких других следов пребывания немцев не обнаружилось.
Викерс залез внутрь броневика. Однако и там было пусто. Топливные индикаторы стояли на нуле, будто машины встали тут, израсходовав весь запас горючего.
На всякий случай старший лейтенант размолотил найденным молотком затворную часть пулемета, зафиксировал шлагбаум в открытом положении и ушел.
Теперь он шел вдоль дороги, совсем близко. Несколько раз садился отдыхать, пережидая особо острые приступы голода. Он надеялся подстрелить какую‑нибудь зверушку, однако, как назло, никакой зверь ему по пути не попался.
Ближе к вечеру измотанный Роман Викерс вышел на окраину сгоревшей деревни. Черные дома с провалившимися крышами и раззявленными окнами. Страшные. Будто несуществующие…
Роман сделал несколько шагов и опустился на колени. В воздухе горько пахло гарью, подпревшей, застоявшейся.
Для старшего лейтенанта стало очевидным, что он заблудился. То ли память подвела, то ли он где‑то очень резко отклонился от маршрута… Но этой деревни не было на карте! Не было! Ни сгоревшей, никакой!
Викерс безучастно сидел в пыли, глядя, как опускается солнце.
Потом с трудом поднялся, забрался в какой‑то обуглившийся сруб, у которого чудом сохранилась часть крыши, лег на пол и уснул в обнимку с автоматом.

63

Он проснулся ночью – от тяжелого низкого рычания и яркого света.
Старший лейтенант перекатился на спину. Здоровой рукой схватил автомат, ногой зацепил затвор, дернул. Хорошо смазанная машинка смачно лязгнула.
Роман прижал «шмайсер» к груди и осторожно высунулся из укрытия.
Через деревню двигалась колонна грузовиков. Рядом с сараем стоял мотоцикл с коляской. Воняло бензином. Слышалась немецкая речь. Один грузовик остановился у обочины. Водитель о чем‑то ругался с офицером в мотоцикле. Потом грузовик начал тяжело маневрировать, стараясь вывернуть на другую дорогу. Свет мазнул по кабине и…
У Викерса расширились глаза. Это, именно это лицо он видел там, в лесу, когда заблудившийся немецкий грузовик слетел в канаву. Это лицо! Водитель, с перебитыми, изуродованными ногами! Эти чертовы усики, этот крупный бабий рот! Ошибиться было невозможно. Наконец грузовик вышел из общего потока. Викерс увидел, как тот сворачивает в сторону… Исчезает за черными скелетами домов.
Офицер рыкнул что‑то водителю мотоцикла, прыгнул в коляску. Двигатель взревел и унес немца вслед за основной колонной.
«Вот так номер…» Старший лейтенант осторожно опустился на пол.
Он еще долго ворочался с боку на бок, прислушиваясь к ночной тишине. Ему даже на какой‑то момент показалось, что он слышит далекое сухое кашлянье немецких автоматов. Но он ни в чем не был уверен.
Вскоре его сморило.
Когда утром Роман открыл глаза, то первым, что он увидел, были ноги человека, повешенного под самой крышей, на обгоревших, но еще целых стропилах.
Повешенный был без ботинок. В форме солдата Красной Армии.
Викерс замер.
Он точно помнил, что ничего подобного вчера вечером тут не было. Был просто сарай, большой, пострадавший от огня меньше всего. Но никаких висельников! Человека не могли повесить и ночью, Роман бы слышал…
Утром?..
Нет.
Викерс лежал в маленьком закутке, через местами обвалившуюся внутреннюю стену был виден висельник и часть сарая. В маленькое окошко можно было разглядеть улицу, по которой ночью шли грузовики.
Роман приподнялся и осторожно выглянул. Бросилось в глаза то, что следов машины не оставили, хотя такая колонна должна была раскатать грунтовку в слякоть.
На улице никого…
Викерс, стараясь ступать бесшумно, подошел к обвалившей стене и посмотрел вдоль сарая…
Они висели там все. Шестеро. Вся группа Зайцева. В огромном сгоревшем сарае деревни Лещи.
Роман повернул голову в сторону леса.
На высоком дереве висел человек. Вокруг сидели сытые, важные вороны. Болтались на ветру две оборванные веревки.
Где‑то недалеко глухо зарычал гром.
Викерс обернулся. Через горизонт ползла огромная черная туча.
Роман словно увидел мир по‑новому. Он огляделся вокруг. Сгоревшие дома, недвижимые, осевшие, черные. Викерс чувствовал грубые, шершавые стены, словно это его кожа обуглилась, сморщилась и застыла. Тяжелое, нависшее над головой небо. Протяни руку, и ощутишь его прохладную синеву. Все стало доступно и понятно. И гром. И первые капли дождя, что упали Роману на лицо, прокладывая светлые дорожки на закопченных, измазанных щеках. Викерс чувствовал сейчас, как медленно движется туча. Как напряженно ждет своего огненного мгновения молния в ее чреве. Роман будто сам был этой молнией, свернутой в тугой комок и вместе с тем разреженной, несуществующей, но готовой в любой момент ударить, разорвать простор! Взорваться.
Он медленно развязал повязку, удерживавшую раненую руку. Стащил гимнастерку. Поднял лицо к небу, ловя редкие, крупные капли. Обжигающие и холодные одновременно.
Он видел по‑другому. Чувствовал по‑другому.
И приближающийся отряд. И мертвецов на дороге. И это… шевеление в развалинах. Незаметное, странное, жуткое. Не живое и не мертвое!
Роман знал, что должно произойти.
Он перехватил поудобней автомат и двинулся к избе, которая выделялась сохранившейся побелкой.

64

– Странно, – прошептал лежащий рядом боец.
– Что странно? – спросил Викерс раздраженно. Он напряженно прислушивался, но ничего, кроме рокочущей рядом грозы, не слышал.
– Трубы повалены.
– Что?
– Трубы. Печные трубы после пожара стоят. Не рушатся от огня. У нас говорят, даже если сгорела изба, а труба осталась, то дом заново отстроить можно. А тут…
Викерс присмотрелся. Действительно. Ни одной трубы.
– И что?
Боец пожал плечами.

А в этот момент…
…ворона сделал пару шажков к истерзанному ею трупу…
…по центральной улице сгоревшей деревеньки шел мертвый человек…
…замкнулось окружение вокруг группы Викерса…

Когда три бойца вошли в деревню, следом двинулись и остальные. Они осторожно обошли дом, у которого по странной причуде огня все выгорело внутри, провалилась крыша, но внешние стены остались нетронутыми. И даже побелка почернела только над окнами, из которых вырывалось злое пламя.

А в этот момент…
…висельник дернул пальцами, взлетела испуганная воронья стая…
…человек, которого нет, широкими шагами подходил к углу дома…
…двое в жутких, черных мундирах стояли в двух шагах от красноармейцев…

– Товарищ старший лейтенант… – прошептал кто‑то.
Роман посмотрел туда, куда указывал красноармеец.
Казненная группа Зайцева.
Время, растянутое, изменившееся, вмещало массу событий, мелких и больших. Глупых и величественных. Но всегда страшных. Потому что других в этот миг не существовало!

– Ловушка! – Только и успел крикнуть Роман. – Все назад!

А в этот момент…
…Роман Викерс не увидел момента своей смерти. Когда он вышел из‑за угла, старший лейтенант уже лежал на земле с раздробленной головой…
…Висельник сильными толчками рвал веревку…
…Тени в черных мундирах выскочили будто бы из воздуха…

– Котов, справа! Чингиз, сзади! – гаркнул Викерс и, не глядя, услышали ли его бойцы, успели ли, открыл огонь. – К бою!
По черным людям! По этим рылам! По жутким, вертким фигурам!
Ему казалось, что всю свою жизнь он готовился только к этому моменту. Все, бывшее до этого, было лишь подготовкой к последнему шагу.
Красноармейцы, рассыпавшись по улице, вели бой. В каком‑то нечеловеческом восторге Викерс видел, как валятся в пыль черные фигуры. Как брызжет кровь – живая, настоящая.
А потом автомат щелкнул и заглох.
Роман вытянул нож и кинулся на ближайшего врага. Вцепился в черный мундир, чувствуя под ним твердое, будто каменное тело. Сунул клинком под ребра. Еще. И еще!
Человек зарычал, вскинулся, стряхивая со своей спины старшего лейтенанта. На миг Роман увидел красные, нечеловеческие глаза и зубы. Потом его отшвырнуло. Туда… к стене…
Но сознания он не потерял.
И ножа тоже.
Глядя на приближающуюся фигуру, он собрал все силы, опустил лезвие, зная, что самый верный удар – снизу. За краткие мгновения старший лейтенант Викерс успел увидеть достаточно, чтобы понять: на его группу напали не люди. Он сжался в комок, чувствуя, как по лицу течет горячая кровь, заливая глаза. Но нужно оставить силы для одного, еще одного удара!
Ш‑шик!
И из груди черного вырос окровавленный кусок стали.
Красные глаза некоторое время смотрели непонимающе… а потом погасли. Позади немца стоял красноармеец, ловко вбивший трехгранный штык врагу меж лопаток.
Затем небо стало темнеть. Темнеть… И Роман почувствовал себя легким… легким облачком, стремящимся вверх. Только вверх…

Десять человек, выживших из группы Викерса, своего командира не бросили. Они несли его через лес, продираясь через буреломы и завалы. По дороге они уничтожили немецкий блокпост. Дежурившие на нем солдаты не смогли воспользоваться пулеметом, у которого неожиданно заклинило затворный механизм, и русские солдаты, грязные, оборванные и злые, прорвались врукопашную.
Старший лейтенант Викерс умер, не приходя в сознание, у самого лагеря генерала Болдина. Но солдаты все равно несли его на своих плечах. Чего еще может желать для себя офицер?..

65

Этот боец появился уже к концу этого невероятно длинного дня. Он пришел сам, прихрамывая и опираясь на немецкую винтовку. Голова забинтована косо, явно сам мотал или помог кто‑то из красноармейцев. Боец присел в сторонке и, когда Лиза направилась к нему, махнул рукой:
– Подожду… Подожду…
Лизе казалось, что она видела его где‑то. Что, впрочем, неудивительно, в медчасть приходили рано или поздно все, но этот человек вызывал какое‑то смутное беспокойство. К тому же под конец дня куда‑то исчез Колька.
Лиза в последний раз обошла раненых. Поручила какие‑то мелкие дела двум помогающим ей красноармейцам. И наконец присела.
В этот момент к ней и подошел этот странный боец.
Одет в гражданское, хотя и подогнано все плотно. Видно, не в первый раз по лесам шастать.
– Сестричка… – Голос у мужика был хриплый, будто надсаженный. – Там… Там боец один… Ему бы тебя видеть надо.
– Раненый? – Лиза забеспокоилась. – Чего сразу не подошел?! Я тебе солдатиков дам, с носилками… – Она хотела уже позвать санитаров, но мужичок ухватил ее за локоть.
– Не торопись! Погоди… Ему только тебя видеть надо. Чего ему солдатики?.. Понимаешь?
– Дима? Что с ним?..
Мужичок пожал плечами и сказал тихо:
– Пойдем, я провожу…
– Я только сумку возьму. – Лиза метнулась к палатке.
– Возьми, возьми… – прошептал Жора. – Дело полезное.
Вскоре они исчезли за деревьями.
Из‑за блиндажа выбрался Колька и нырнул в заросли следом.
Жора молча вел медсестру, петляя меж деревьев, мороча и путая. Несколько раз сделал круг, чутко прислушиваясь, не идет ли кто следом. Он торопился. Надо было увести Лизу как можно дальше от лагеря. Партизанских секретов Жора не боялся, поскольку успел изучить их местоположение.
Но Лиза забеспокоилась раньше срока.
– Куда мы идем? Почему так далеко?
– Ну… – Жора остановился. – Так уж… вышло. Пошли быстрее. Обернемся за пару минут. Скоро уже.
Лиза прошла еще десяток метров, но вскоре снова остановилась.
– Где он?
Жора сделал пару шагов в сторону, потом махнул рукой вперед:
– Там. Там, на поляне.
Лиза очень осторожно, сторонясь его, отодвинула ветви и исчезла в зарослях. Жора покрутил головой, поухватистей взял винтовку и двинулся следом.
Лиза стояла посреди небольшой поляны.
– Что вам нужно?
Жора пожал плечами.
– Да вот… Нужно, понимаешь… – Жора почувствовал, что во рту стало сухо, язык, большой и шершавый, еле ворочается. И он выпалил, неожиданно зло: – Тебя спасаю, дура! Партизанам со дня на день конец придет! Повяжут всех да по деревьям развесят! И черт с ними! А тебя не отдам! С собой уведу, улажу как‑нибудь, бумаги получим! Все по закону. Ты не дури только! Люблю тебя, понимаешь, дура, люблю!
Он подходил все ближе и ближе. Лиза стояла, как оглушенная.
– Ты только пойми, что я… – Бывший полицай бормотал что‑то, глаза у него были совершенно ненормальные. – Я хороший… Я ведь баб не обижаю… За мной как за стеной… Как у Христа за пазухой… Люблю… люблю… С первого дня, как увидел… А ты, а ты все с сопляком этим, так ведь мужика тебе надо нормального…
Он подошел совсем близко. Винтовка опустилась в траву. Жора протянул к девушке руки, боясь коснуться, словно она могла растаять, как видение…
– Сейчас пойдем… Пойдем… Вот только… – Он ухватился руками за ремень, потянул, выдергивая зубчики из отверстий. – Вот сейчас… Только…
В траву с шумом упала медицинская сумка. Жора посмотрел Лизе в лицо.
И как плетью стегануло!
Девочка смотрела ясно и яростно. Красивые зеленоватые глаза ее светились. Зрачки опасно сузились. Взгляд был звериный и невыразимо злой.
– Гнида! – Медсестра шипела змеей. – Гнида! Ублюдок!
Жора даже отступил на шаг, растерянно глядя в эти прежде теплые, нежные и надежные глаза.
– Ты не дури… Не дури… Не дури! – Он кинулся на девку, обхватил, прижал руки к телу, толкнул в густую траву.
Лиза рычала, пихалась ногами. Умудрилась ударить его в нос. Потекла кровь.
Оседлав строптивую медсестру, Жора утер лицо, увидел красные разводы на ладони и озверел. Он наотмашь въехал девке по лицу. Потом еще раз! Еще!
– Я тебе покажу, сучонка!
Он рванул гимнастерку на ее груди, сдирая белье твердыми, как крючья, пальцами. Обнажилась острая маленькая грудь. Яркие соски.
У Жоры рот наполнился слюной, перед глазами поплыло. Он не хотел больше ничего! Только ее! Только ее и сейчас! Эти груди, это тело! Обладать! Подгрести под себя, сжать и…
– Вставай. А не то башку снесу.
Жора не сразу понял, что на поляне есть кто‑то еще.
Женщина, доступная, мягкая, ее запах, влажные губы… все это дурманило голову, вгоняло в дрожь.
– Я тебя вспомнил. Вставай, – снова сказал кто‑то.
Тяжело дыша, Жора обернулся. Ему точно в лицо смотрела ставшая такой родной «G‑98». В руках у паренька она выглядела очень большой и неуклюжей.
– Я тебя вспомнил, – повторил паренек. – Ты полицай. Вставай.
– Да ты сдурел, малец. – Жора улыбнулся. Лизу он не отпускал, крепко прижимая ее руки к земле коленями. – Ошибся ты.
– И Лизку отпусти, – буркнул Колька. Он старался не смотреть на полуобнаженную девушку, твердо глядя полицаю в глаза. И Жора это понял.
– А нравятся титьки? – Он сильнее рванул гимнастерку девушки, еще больше обнажая грудь. – Смотри какая…
Жора сгреб грудь ладонью. Все, что ему было нужно, это чтобы малец либо засмотрелся на сиськи глупой девахи, либо опустил глаза. Хоть на секунду! Вполне хватит времени, чтобы рывком дотянуться до ствола, увести его вниз, а там…
Но Колька холодно смотрел ему в глаза.
На какой‑то момент повисла пауза, а потом паренек сделал то, чего Жора никак не ожидал. Колька точным, коротким движением опустил ствол и нажал на курок.
Винтовка оглушительно грохнула. И в тот же миг колено полицая взорвалось ошметками кости, кровью и жуткой, невероятной болью.
Жора слетел с медсестры, мгновенно позабыл про все на свете, кроме своей раздробленной ноги. Он катался по поляне, пачкая высокую зеленую траву кровью, а парнишка передернул затвор и снова направил винтовку на полицая. В сторонке Лиза, глотая слезы, приводила одежду в порядок.
– Готова? – буркнул Колька, не глядя в ее сторону, когда подстреленный Жора немного поуспокоился и, сжав колено ладонями, принялся раскачиваться из стороны в сторону.
– Готова… – Девушка прерывисто вздохнула, подняла медицинскую сумку.
Колька покосился в ее сторону. Гимнастерка была разодрана, Лиза запахнула ее как могла.
– Его перевязать надо, – парнишка кивнул в сторону Жоры. – Не бойся. Я, если что, башку ему отстрелю. Или колено второе.
– Лучше ему… – Лиза стиснула зубы. – В общем, если что, я ему сама все что надо оторву.
Она подошла к раненому, раскрыла сумку. Лежащий на земле полицай тяжело дышал и глядел с ненавистью.
Когда Лиза закончила, закатав Жорину ногу в импровизированные лубки, Колька швырнул ему длинную палку.
– Поднимайся.
– А то что? – зло поинтересовался полицай.
– Вторую ногу отстрелю. На культях поползешь, – равнодушно сказал мальчишка.
– Мне б помочь! – Жора протянул руку. – Сам не встану!
– Перебьешься. – И Колька прицелился ему в лицо.
Зло матерясь, скрипя зубами от боли, полицай сумел подняться.
– А теперь в лагерь, – скомандовал Колька.
По дороге к лагерю их встретила поисковая команда. Сержанту, который командовал бойцами, стоило большого труда удержать красноармейцев от расправы на месте.

66

– По приговору полевого трибунала…
У Жоры кружилась голова. Слова Верховцева он слышал будто через толстый слой ваты. Шею сдавливала толстая грубая веревка. Отчаянно ныли руки, жестко стянутые за спиной. От этого Жора остро чувствовал собственную беззащитность, уязвимость, и это чувство душило его хуже веревки.
Он понимал, что пощады не будет. Но жить хотелось как никогда. Каждый глоток воздуха казался драгоценным, сладким. Солнечные лучи никогда так не грели!
Стоять на узком березовом чурбаке, да еще с одной ногой, было неудобно и тяжело. Но полицай жутко боялся оступиться и повиснуть раньше времени. Теперь каждая минута существования обретала смысл. Настоящий, истинный, тот, который высоколобые мудрецы ищут всю жизнь. Слепые как кроты, они не видят того, что лежит у них под носом. И если бы кто‑то из этих очкариков спросил сейчас Жору, в чем смысл жизни… Тот бы ответил. Потому что теперь он знал.
Но его никто не спросил.
– Товарищи! – вдруг взвизгнул Жора. – Товарищи!
Верховцев на миг замолчал. Серые, холодные глаза остановились на полицае, и тот, не найдя лучших слов, закричал:
– Я жить хочу!
– Будем считать, что последнее слово осужденный сказал, – кивнул Верховцев.
Жора хотел было возразить. Он только начал! Он хотел…
Солдат, что стоял чуть слева и сзади, ударом ноги выбил березовый чурбак из‑под ног полицая.
«Я не сказал! Не сказал! – билось в голове у Жоры. – Последнего слова не сказал…»
Но горло жестко стянуло. Он почувствовал, как глаза вылезают из орбит и в груди все рвется. Лопается! А солнечный свет меркнет… меркнет…
– Плохо работаете, товарищ Верховцев, – Болдин поправил портупею. Скрипнули ремни. – В нашем расположении был враг. И вы его прошляпили.
– Виноват, товарищ генерал.
Болдин кивнул:
– Виноваты.
– Я готов понести любое…
– Знаю, – генерал махнул рукой. – Знаю, что готовы. Только мне нужно другое. Чтобы ни одна сволочь больше не просунула свой нос!..
Верховцев стоял, вытянувшись в струну, чувствуя, как по спине пробегают совершенно невоенные мурашки. Генерал не кричал, не ругался, но говорил так, что волосы на голове шевелились.
– А к лазарету приставить солдат и наладить пересменку.
– Так точно. А с парнишкой что делать?
– С Николаем? – Болдин кашлянул. – Сначала всыпать как следует за то, что сразу не рассказал, а в рыцаря решил поиграть. А потом поощрить. Сгущенки ему выдай. И тушенки. В общем, придумай, по ситуации.
Генерал развернулся и пошел в сторону штабной палатки. Верховцев двинулся следом.
– Нужно ускорить процедуру сворачивания лагеря. Я опасаюсь, что немцы нас просто так не оставят. Нужно сделать так, чтобы мы могли сняться в любой момент. В конце концов, то, что не можем быстро свернуть, придется бросить. Добудем новое. Нужно, чтобы каждый точно знал, что он будет делать, что брать, когда прозвучит команда к сборам.
– Самая главная проблема – это раненые.
– Понесем. Очень осторожно понесем. Нам надо двигаться вдоль фронта, чтобы найти удачное место для прорыва. А это потребует времени. Разведка что‑нибудь принесла?
– Скоро должны вернуться…
– Хорошо. – Болдин остановился, повернулся к Верховцеву. – И постарайтесь, постарайтесь! Что б больше ни один гад!..
Верховцев понял, что отвечать не нужно.
Генерал круто развернулся и вошел в палатку.

67

Болдин вертел в руках черную нашивку со странной закорючкой, вышитой серебром.
– Так, значит, до того, как немцы атаковали, вы ничего не видели и не подозревали об их присутствии?
– Так точно, товарищ генерал, – ответил Велицкий. Он уже не один раз пересказал всю историю группы Викерса и порядком устал.
– Вы расскажите… – генерал задумался, подыскивая слова. – Как вы все это видели. Не как должно быть, это я уже слышал. Про маскировку, про действия командира… А, так сказать, субъективно. Можете?
Велицкий немного помялся, потом ответил:
– Я постараюсь, товарищ генерал. Странная просто история какая‑то.
– Понимаю. Затем и спрашиваю, чтобы понять.
– В общем, немцы выскочили на нас как из воздуха. Вот вроде бы их нет, а вот они уже совсем рядом. И деревенька‑то сгоревшая, пустая. Стен осталось раз‑два и обчелся. Спрятаться негде. Если бы не товарищ старший лейтенант, они бы нас поубивали всех. Точно.
– А что сделал товарищ Викерс?
– Он первым увидел противника и открыл огонь. Странно только, что он так долго жил, голову разбил страшно. Его первым с ног сбили. Но он вроде как поднялся…
– С пробитой головой?
– Да, – Велицкий снова замялся. – Я ж говорю, все очень странно.
– Так, хорошо. А что еще показалось вам необычным?
– Ну, немцы не стреляли.
– Они были без оружия?
– Да. Что тоже странно, где ж видано, чтобы в бой без оружия ходить?
– Ну, предположить можно. Разведка, взятие языка. Есть ситуации…
– Нет. Не похоже на разведку… Да и чего им таиться?
– У них были ножи?
– Да… – Но по лицу Велицкого Болдин понял, что тот говорит не все.
– Поясните.
– Вроде бы как… странные такие перчатки…
Велицкий чувствовал себя полным идиотом. Подобные истории рассказывать не в генеральской палатке, а где‑нибудь у костра, ночью, где байки травят. Да и то засмеют.
– Перчатки?
– Да. С такими ножами.
– Вы хотите сказать, что у них были когти?
– Да ну, товарищ генерал, разве могут быть у человека такие когти? Просто перчатки хитрые, да и все.
– Нет, товарищ Велицкий, как раз перчатка с ножиками – это абсурд. Представьте на досуге. Неудобно, все равно что карандаши к пальцам привязать. Лучше способа пальцы себе сломать и не придумаешь… – Болдин вдруг запнулся. Замолк.
– Так что же? Какие ж когти?.. У людей не бывает такого.
– Ну… да, может быть, вы и правы. Я подумаю… – Генерал ответил невпопад, но потом собрался: – А что же вы не стреляли?
– Стреляли! И товарищ старший лейтенант тоже стрелял.
– И?..
– Да тоже ерунда получилась. Я в одного пуль пять всадил. Все равно пер на меня.
– Не дошел? – ухмыльнулся Болдин.
– Нет. Я его на штык надел.
– Сколько их было?
– Около десятка.
– Почему около?
– Ну, убитых было семеро. Но кто‑то явно ушел. Я видел, как они… вроде как исчезли. – Велицкий тяжело вздохнул и решил, что пора переходить на накатанную колею. – Я считаю, товарищ генерал, что это был особый вид маскировки. Какой‑то новый тип.
Болдин погладил черную нашивку.
– Да. Может быть. Скорее всего, вы правы. – Он встал. Велицкий вскочил следом. – Ну что ж, вы мне очень помогли. Не смею вас больше задерживать…
Красноармеец козырнул, развернулся и пошел к выходу. У полога остановился, обернулся.
– А еще, товарищ генерал, у них рожи были… Ну, знаете, уродливые такие. Вроде человеческие, а вроде и что‑то не так.
Болдин молча кивнул.
– Спасибо еще раз. И вот еще… – Он поманил Велицкого к себе и, понизив голос, попросил: – О нашей беседе никому не говорите. А также обо всем, что вы видели в этих самых… Лещах. Вам понятно?

68

К вечеру разведгруппа не вернулась.
Болдин отпустил людей. Присел на деревянную лавку, любовно сколоченную каким‑то умельцем. Закрыл усталые глаза.
Думать не хотелось. Ни о чем. Ни о том, что из артиллерии удалось спасти только две «сорокапятки» – все остальные полегли, прикрывая отход пехоты, пытаясь отсечь танковый клин, что плотно сел на хвост бегущим людям. Ни о том, что люди больше не возвращаются в лагерь. А это значит, что вернулись все, кто сумел. Из пяти тысяч едва‑едва две тысячи человек. И скоро по свежим следам в леса ринутся каратели. И ладно, если это будет просто дивизия вермахта…
После беседы с Велицким Болдин сильно сомневался, что чесать леса пойдут простые солдаты.
Генерал сжал ноющие виски, открыл глаза. Не думать не получалось. Да еще чертова нашивка с такой знакомой рунной вязью…
Болдин поднялся, засунул нашивку в карман. Тяжелая. Серебро все‑таки.
Такую же картинку рисовал тот немец? Или чуток другую?
Генерал хотел было крикнуть кого‑нибудь, чтобы сделали чаю, но неожиданно передумал.
– Пройдусь, пожалуй…
Он вышел из палатки, махнул подскочившему часовому, заложил руки за спину и двинулся по ночному лесу, в котором то тут, то там горели огни костерков. Бойцы кто спит, кто оружие чистит. Всё дело.
Донеслось тоскливое:
– Добавки кому?..
Болдин направился к кухне. Призывно пахло кашей.
– Что еще за новости? Лишку наварили?
Повар, до того уныло подпиравший половником щеку, вскочил, вытянулся в струнку.
– Вольно.
Тот расслабился, развел руками:
– Наварили как обычно… Только осталось вот.
– Оставь, разведка вернется, все подметет да еще попросит.
– Так точно.
– А коли миска найдется, так и я помогу. – Болдин присел на пенек, что стоял около длинного, сколоченного из нетолстых бревен стола.
Повар тотчас нашел миску, щедро хлопнул туда каши. Добавил кусочек масла. Поставил перед генералом. Рядом появилась кружка с чаем.
– С мясом! Приятного аппетита, товарищ генерал.
Болдин попробовал. Каша была обжигающе горячая, но невероятно вкусная. Генерал вдруг вспомнил, что сегодня только завтракал.
– Как снабжение?
– Пока хорошо. Колхозы не все разорены, помогают. Правда, говорят, что по окрестным деревням каратели прошли. Жителей сгоняют, избы жгут, колодцы травят… Крупные колхозы пока не трогают.
Болдин покачал головой.
«Уходить надо. Иначе и сами останемся без снабжения, и местное население против себя восстановим. Вот только бы разведка вернулась. Язык нужен, позарез нужен язык…»
Он вздохнул и продолжил ужин. Доев кашу, неожиданно ощутил желание потребовать добавки, но сдержался, знал, что насыщение придет позже и перебор с кашей ляжет на желудок тяжестью.
Вспомнилось, как в далеком уже пятнадцатом году, совсем в другой жизни, такой же кашей кормили польские повара. И он, молодой унтер‑офицер, ел с жадностью, продрогший, вымокший, нахохлившийся. А поляки улыбались, предлагали добавки и называли братом.
А потом его орлы приволокли немца. Откровенно гражданского, которого неведомо как занесло в прифронтовую полосу. Не то что‑то прятал, не то что‑то искал… Ни документов, ни оружия, только большая размокшая картонная коробка, полная бумажками доверху. Фриц верещал что‑то про науку, про каких‑то магистров, про руны. Пытался бумажки порвать. Молодому Болдину тогда показалось, что он спятил от страха.
Но немец оказался птицей не маленькой, потому что за него ухватились, его взяли под особый контроль. И все бумажки бережно спрятали.
«А ведь тогда все чуть ли не самого Распутина ждали… Да только немец умудрился в петлю слазить, когда разведочное отделение за него ухватилось».
– Хорошая каша! Молодец… – Болдин допил чай, крепкий и очень сладкий. – Спасибо!
– Да на здоровье, товарищ генерал, – повар расплылся в улыбке и спросил с надеждой: – Может, все‑таки добавочки?
– Ну нет, – генерал поднялся из‑за стола. – Оставь разведке!
Болдин отошел от стола.
Молодой унтер тогда не обратил внимания на угловатые закорючки, которыми были исчирканы листочки. И если бы не суета, которую развело вокруг разведочное отделение, так и не осталось бы ничего в памяти. Кто знает, как бы тогда сложилась судьба?..
На курсах «Выстрел» эти закорючки всплыли снова. Из совершенно неожиданных рук…

69

1923 год. Москва 

Секретарь кивнул:
– Проходите, товарищ Болдин. Лев Захарович уже ждет.
Болдин, которого сорвали с кафедры, провел рукой по волосам, без надобности поправил ремень и открыл дверь.
– Здравия желаю, товарищ Мехлис!
Заведующий бюро секретариата ЦК Лев Захарович Мехлис, фактически личный секретарь Сталина, поднялся из‑за стола, широко улыбнулся и указал на стул.
– Проходите, Иван Васильевич. Присаживайтесь. И чувствуйте себя как дома. Курите?
– Нет, спасибо! – Болдин подошел к столу и тут заметил, что в кабинете Мехлис не один. У окна сидит, закинув ногу на ногу, человек. Крупный нос, глаза чуть навыкате, родинка на щеке, маршальские звезды в петлицах. Тухачевский.
Болдин снова вытянулся. Робеть перед начальственными чинами он не привык, но такой концентрации армейского и партийного руководства на единицу площади не ожидал.
Тухачевский лениво махнул рукой.
– Садитесь, садитесь! Нечего тут козырять. Успеется еще.
В кабинете стоял густой запах одеколона, смешанного еще с чем‑то, неприятным, пугающим.
Мехлис усмехнулся.
– Чаю хотите?
– Спасибо. – Болдин слегка кашлянул, в горле отчаянно першило. – Очень кстати.
Лев Захарович нажал на скрытую кнопочку. Через мгновение в дверь деликатно протиснулся секретарь с подносом. Три стакана чая в серебряных подстаканниках, сахарница с рафинадом и бутерброды. Все сервировано аккуратно, салфеточки, ложечки. Секретарь каким‑то балетным бесшумным движением поставил блестящий поднос на маленький столик и вышел, аккуратно прикрыв за собой двери.
Тухачевский одобрительно крякнул. Его полные красные губы сложились в улыбку.
«Неприятный рот, – подумал Болдин. – Будто бы мокрый… И красный все время. Как будто крови напился…»
Гоня от себя неаппетитные ассоциации, Иван Васильевич взялся за теплую ручку подстаканника. Спину Болдин старался держать прямо.
Мехлис насмешливо следил за Болдиным. Тонкие губы улыбались, но глубокие черные глаза смотрели пристально.
– Студенты везде одинаковы. Даже если это студенты Красной Армии. Нагружают профессора?
– Так точно, – Болдин кивнул. – Нагрузка серьезная.
– Но преодолимая?
– Конечно. Как говорил генералиссимус Суворов: «Русский солдат не отступает».
Мехлис засмеялся. Но Болдин заметил, что Тухачевский сморщился.
– Мелко мыслите, товарищ Болдин. – Маршал двумя пальцами взял с тарелочки бутерброд. – Речь надо вести не о каком‑то русским солдате, а о бойце мировой революции. Вот к чему следует готовиться и на что равняться. Смотреть стоит вперед, а не в прошлое, где люди делились по национальностям. Что же получается, русский солдат не отступает, а какой‑нибудь другой – трус? С такими афоризмами мы далеко не уйдем, а наш путь…
Мехлис кашлянул, и Тухачевский замолчал.
– Не о том речь сейчас, Миша. О мировом интернационале вы потом поспорите, если случай будет. Что ты разошелся, как на трибуне? – И личный секретарь Сталина громко засмеялся.
Тухачевский неопределенно хмыкнул.
– Гадаете, зачем вас вызвали, Иван Васильевич? – хитро прищурившись поинтересовался Мехлис.
– Так точно!
– Не стану вас томить. Позвали мы вас, Иван Васильевич, – Мехлис вышел из‑за стола, прошелся по комнате, – чтобы вы нам рассказали про один случай, который приключился с вами на войне.
Худощавый, затянутый в строгий черный френч, Лев Захарович походил на ворона. Длинный крючковатый нос только прибавлял сходства.
Болдин прокашлялся. Чай он от волнения пересластил, и потому першение в горле не стало меньше, скорее наоборот.
– Со мной разное на фронте случалось, – осторожно ответил Иван.
– Я напомню. – Мехлис снял с полки черную тощую папку и подошел к столу. Развязал тесемки и вынул оттуда несколько листочков. – Вот посмотрите, знакомые картинки? – Пока Болдин рассматривал черточки и палочки, которыми был густо усеян листок, Мехлис снова сел за стол, вынул из верхнего ящика небольшую металлическую бляшку. – А вот это не встречали?
«Меньше болтаешь, дольше живешь… – промелькнуло в голове у Болдина. – Интересно, кто стукнул? Мелихов или Якимец?»
В черной папочке, аккуратно разглаженные, восстановленные, лежали те самые бумажки, которые пытался спрятать в прифронтовой зоне несчастный немец, схваченный орлами старшего унтер‑офицера Ивана Васильевича Болдина. Не далее как вчера он рассказывал историю про странного немца с закорючками в офицерском общежитии. За стаканом и фронтовыми байками со всех сторон света. И вот тебе раз!
– Рассказывайте, не бойтесь. Эта наша с вами беседа не протокольная. Я вам, вы мне… Знаете же. – Мехлис потер руки, как бы показывая, мол, рука руку моет. – Нам все интересно. Каждая деталь. Это очень важно.
Мехлис расплылся в улыбке, а Тухачевский облизал красные губы, отчего стал еще больше напоминать вурдалака.
– И пожалуйста, – с каким‑то особенным выражением произнес Лев Захарович, – очень вас прошу, не упускайте ни одной детали. И про Распутина тоже расскажите…
В кабинете вдруг стало очень холодно.

70

После того разговора Болдин на многое посмотрел иначе. Словно в большой, многомерной и сложной мозаике обнаружилась логика, и разноцветные кусочки разбитого стекла вдруг перестали быть мусором, в них наметился странный, очень сложный рисунок.
– Нет ничего случайного, – говорил потом Мехлис.
Теперь Болдин не мог с ним не согласиться.
На бумажках повесившегося немца и в черной папочке, что хранилась в кабинете заведующего бюро секретариата ЦК Льва Захаровича Мехлиса, где, как оказалось, были и другие похожие документы, часто повторялся один и тот же рисунок. Тот самый, что лежал сейчас в кармане у Болдина, вышитый серебряными нитями на черном кусочке ткани. Угловатое пересечение разных черточек, палочек. Сложная рунная вязь.
От этого на душе становилось тревожно, муторно. И генерал в очередной раз пожалел, что не шлепнул того чертового немца прямо на месте. А все его бумажонки не пустил на самокрутки, как предлагали солдатики… Хотя кто знает, как бы курились такие  «козьи ноги».
А как было бы хорошо списать все на буржуазное мракобесие, выписать бойцам из группы Викерса чертей, чтобы поповскими байками себе голову не забивали, и забыть про все, озаботясь другими, более приземленными вопросами.
Увы. Для этого генерал слишком много знал.
Болдин неторопливо шел по ночному лагерю, прислушиваясь к разговорам красноармейцев.
В голове всплыл разговор с Тухачевским:
«Вы слишком много уделяете внимания солдату. Солдат – это машина войны! Обезличенный и лишенный эмоций, он лишь инструмент для полководца».
Болдин скривился. От маршала всегда исходил неприятный, странный, опасный запах, которого не мог отбить даже могучий аромат «Тройного». Много позже Болдин понял, что это был запах иприта.
– Машина, – прошептал Болдин. – Как же. Машина без человека – ноль без палочки. Войну выигрывают не полководцы, а солдаты. Люди‑человеки. Именно им и слава должна доставаться, и почет.
Он подошел ближе к костру. До слуха генерала донеслись обрывки разговора:
– …нужны кому? Вот сейчас жахнет бомбой или снарядом, и что же? – спрашивал боец, аккуратно складывающий «козью ногу» на коленке.
– Да ничего, умру, – ответил другой, что сидел с бумажками.
– Вот и не останется от твоих стихов ничего!
– Может, и не останется, – красноармеец с бумажками не спорил.
– Так зачем тогда? – Боец лихо завернул самокрутку, вытянул из костра веточку, прикурил.
– Душа просится. Дом вспоминаю. Как‑то само получается.
– Ну, это понятно… – Красноармеец укутался плотным облаком дыма. – Но ведь ерунда это. Баловство. Для барышень.
– Ну и что же? Должен человек о чем‑то мечтать. Ты вот думаешь о чем‑то?
– Думаю, – курящий солидно кивнул.
– Ну… О чем?
– Хорошо бы немца погнать. Да так, чтобы только пятки…
– Это понятно. А потом?
– Я не загадывал.
– А вы о чем же мечтаете? – неожиданно спросил Болдин.
Бойцы вздрогнули, вскочили. Болдин махнул рукой, вольно, мол, присел к костру.
– Так о чем же?
Красноармеец неловко спрятал исписанные листочки.
– Я как все. О победе…
– А потом? – Болдин улыбнулся. – А если за победу потребуется жизнь отдать?
Боец поморщился:
– Отдам.
– Не страшно?
– А я верю, что можно родиться снова! После войны! После победы.
– Ну, ты загнул! – рассмеялся тот, что курил.
– А я верю! Что можно так… Вот уверен, и все! И ничего мне не страшно. Должна быть такая справедливость.
И красноармеец подкупающе, широко улыбнулся. Невысокий, коренастый, с простым добрым лицом.
– Дайте посмотреть, – Болдин протянул руку.
Боец нехотя подал листочки. Генерал взял верхний, недописанный. Прочитал.
Все молча ждали его реакции.
Болдин долго молчал, на какой‑то момент ему показалось, что за горло его схватила чья‑то грубая рука:

Наши мертвые нас не оставят в беде,
Наши павшие – как часовые…

– Что это?
– Ну… – Красноармеец смутился. – Стихи… Я так. Для себя. Вот если убьют… Чтобы осталось что‑то. Ну, не просто документ, мол, родился, умер, а что‑то такое. Чтобы читали. – Он смутился, но потом заговорил снова: – А даже если никто и не будет читать. Все равно. Если убьют меня, то стихи останутся. Может, их кто‑то другой станет писать… Уже не я… А… – Он махнул рукой, что говорить, мол.
Болдин вернул листки:
– Вы пишите. Пишите.
В голове звучал насмешливый голос Мехлиса: «Нет ничего случайного!»
У костра его нашел вестовой. Вернулась разведка.

71

– Что ж вы, ребята? – Болдин разочарованно глядел на двух разведчиков, которые стояли перед ним.
– Виноват, товарищ генерал.
– Вы что же, не знаете, что нам сейчас язык нужен как воздух?
– Знаем, товарищ генерал.
– И что же?
– Не утерпел я. – Капитан опустил голову. – Не утерпел. Мы их машину взяли. А у них под тентом девка. Из местных. Ребята всех положили. Один этот обер уцелел. Мы его повели, а у меня перед глазами… – Он на миг запнулся. Лицо сделалось виноватым, как у собаки. – Не утерпел я. Прямо там на дороге и прирезал.
– А чего ж не пристрелил?
– Не утерпел я…
– И что же нам теперь делать? – холодно поинтересовался Болдин.
Капитан молчал.
– Вы поняли мой вопрос? Что нам теперь делать? Из‑за ваших чувств мы лишились ценного языка. Из‑за того, что вы не можете держать в узде собственные эмоции. Как баба! Нет! Хуже! – Болдин не кричал. Он говорил тихо, но с такой силой и нажимом, что, будь у капитана возможность, он застрелился бы на месте. – Вашими действиями под удар поставлена вся дивизия. Все люди! Ваши товарищи! И все только потому, что у вас взыграли эмоции?!
– Виноват. Я искуплю.
– Что? Стреляться? – Болдин впервые повысил голос.
Капитан молчал.
– Мне нужен язык! Мне нужны данные! Мне нужна разведка! А вы устраиваете истерики! – Генерал отвернулся. – У вас есть минута. Подумайте. Я хочу услышать внятные предложения по сложившейся ситуации.
Но капитан ждать не стал.
– Я добуду языка. Под Журавами немецкий палат‑городок.
– Хорошо, – Болдин хмуро кивнул. – Возьмите людей, сколько необходимо.

Часовой на посту маялся. Его можно было понять. Четвертый час ночи, мозгло, сырость пробирает до костей. И смена должна быть вот‑вот, а все нету, курить нельзя, шнапс, тайком прихваченный с собой, кончился, осталась от него только тупая головная боль. Одним словом, тяжко.
Лагерь спит. Даже кухня примется котлы мыть только часа через полтора…
Поэтому совершенно неудивительно, что этот белокурый баварец с окраин Мюнхена подпустил к себе русских партизан вплотную. Он дернулся было, когда грубая ладонь зажала рот… Но снизу вверх, под левую лопатку ударило болью. Ноги стали ватными, и, уже умирая, он увидел, как через него переступил высокий, такой же белобрысый парень, но только в другой форме.
Партизаны рассредоточились вдоль линии палаток, аккуратно и неспешно вырезав охрану по периметру.
Юра‑тунгус занял позицию неподалеку от мертвого часового. Отсюда хорошо просматривался лагерь, но лес прикрывали густые кусты. Юра с усилием, чтобы без лишнего шума, снял «мосинку» с предохранителя, лег, осторожно высунул кончик ствола из кустарника. Немецкий лагерь молчал. Тихо стучал хронометр, отмеряя минуты тишины, оставшиеся до штурма.
Тик‑так… тик‑так…
Полог одной из палаток откинулся. Наружу неожиданно быстрым шагом вышел офицер. Одет, подтянут, такое ощущение, что и не спал вовсе. В прицел было хорошо видно, как немец тревожно озирается.
Юра положил палец на спусковой крючок. Затаил дыхание. Потом вдруг открыл глаза, чуть приподнялся, словно не доверял оптике… Снова прильнул к винтовке.
Немецкий офицер уже бежал через лагерь, туда, где стояла техника, несколько автомобилей и мотоциклов. Бах! Выстрел швырнул его на землю.
Тунгус быстро передернул затвор, снова прицелился, – он видел, как ползет раненый, – но тут из леса полетели гранаты. И крик «Alarm!» потонул в грохоте взрывов и визге осколков.
Казалось палатки смело внезапным вихрем. Со всех сторон загрохотало. Земля густо перемешалась с воздухом. Крики, выстрелы, стоны раненых, кошмарное звуковое сопровождение войны…
Юра не стрелял, хотя мишеней было предостаточно. Все силы тунгусский охотник положил на то, чтобы не потерять раненого офицера, что упорно полз к своему мотоциклу.
После гранат и первого залпа партизанские роты пошли в рукопашную. Они ворвались на территорию лагеря, озверевшие от ночного ожидания, от смертей, поражений, где у каждого кто‑то погиб. Они ворвались в лагерь, полный перепуганных немцев, чувствуя кровь – на этот раз не свою, а чужую, сладкую, пьянящую, льющуюся по желобам штыков!
Немцы в белом исподнем метались по лагерю, как куры в курятнике, который режет хитрая и не знающая жалости лиса. Тех, кто сопротивлялся, убивали жестоко и стремительно. Падающих на колени с поднятыми руками глушили прикладами, сбивали с ног, вязали руки за спиной.
С дальнего конца палаточного городка ответили огнем – там немцы сумели организовать сопротивление и с боем прорывались к технике. Но поздно, слишком поздно. Расправа была короткой и злой.
Когда первая волна нападающих захлестнула лагерь, Юра‑тунгус поднялся, примкнул штык и побежал туда, где барахтался в пыли его офицер. Маленький и юркий охотник перепрыгивал через дерущихся, где‑то приседал, уворачивался, но не терял из виду свою цель.
Между тем немец сбросил навалившегося красноармейца, ловко полоснул его ножом по горлу, откатился, вскочил и добрался до мотоцикла. Прыгнул в седло. Пнул педаль. Еще раз.
Но тут в грудь его что‑то ударило, больно укололо, да так и остановилось.
Штык вошел не более чем на сантиметр. Немец вздрогнул, поднял голову и уставился в узкие, прищуренные глаза смуглолицего человека. Красноармеец упер винтовку ему в грудь, и по плотно сжатым губам немец понял, что тот готов проколоть его, как бабочку. Офицер замер. Был еще шанс пропустить, как учили инструктора, штык в сторону, вдоль тела, ухватить за ствол, дернуть, потом ребром ладони по горлу…
Юра сделал шаг назад, вскинул «мосинку» к плечу, прицелился в лицо врагу.
Немец осторожно, чтобы не спровоцировать выстрел, поднял здоровую руку. Вторая висела плетью.
Какое‑то время они смотрели друга на друга, а потом офицер сделал неуловимый шаг вперед, буквально накалываясь на штык. Юра вздрогнул, отшатнулся и резко ударил прикладом. Немец повалился в траву.

72

Личные вещи и документы пленных Болдин рассматривал внимательно. Все как обычно, письма из дома, всякие безделушки вроде губных гармошек, открыток похабного содержания и игральных карт. Документы. Имя, звание… Вещи плененного офицера лежали отдельно.
– Это все в мусор, – генерал махнул рукой. – Гармошки раздать, карты и картинки сжечь. А тут будем разбираться. Кто его взял?
– Рядовой Юрий Гантимуров.
– А! Знаю такого! Это, пожалуй, Красная Звезда, как вы считаете, Владимир Филиппович?
– Так точно, Иван Васильевич, – Верховцев что‑то записал в блокнотике.
– А приведите мне этого героя. Поговорить хочу.
Когда Верховцев вышел, Болдин взял со стола нечто круглое – не то камень, не то железку. Осторожно потрогал значок, вырубленный на медальоне.
– Как все странно, – пробормотал себе под нос генерал. – Как все удивительно и странно…
Полог палатки откинулся. Вошел тунгус. Вытянулся. Замер.
– Ага, наш орел! – Болдин широко улыбнулся, подошел ближе. Обнял бойца за плечи. – Ну, молодец, молодец! Удачно поохотился. Поздравляю! Как выберемся, представлю к ордену.
– Служу Советскому Союзу! – Юра вытянулся еще больше, хотя казалось, что уже некуда.
– Вольно. – Болдин отошел к столу. – Ты мне скажи, как его приметил?
– В прицел, товарищ генерал, – ответил тунгус без тени улыбки.
– А почему именно его? Заранее на офицера шел?
– Никак нет. Он из палатки выскочил. Перед наступлением. Одетый. К мотоциклу побежал. Я его подстрелил.
Болдин удивленно поднял брови.
– А почему только ранил?
– Потому что я его один раз уже убивал, товарищ генерал. Подумал, что будет лучше его живым держать.
– Не понял. – Болдин заглянул в документы офицера.
– Помните, мы колонну разбили? И карту у офицера взяли. Это он был. Я целился. Я помню.
– Не ошибаешься? Ведь не бывает так.
– Не ошибаюсь, товарищ генерал. Потому в этот раз стрелял в руку.
– Может, почудилось? Может, в прошлый раз только ранил?
Тунгус немного помедлил с ответом, видно было, что сомневается.
– Может, и так. Только я и без прицела белку могу в глаз бить. А с прицелом ни разу не промахивался. В тайге если стреляешь плохо – голодный ходишь.
– Ну да… – Болдин кивнул. – Понимаю. Хорошо, свободен! Еще раз хвалю, молодец!
– Спасибо, товарищ генерал! – Юра козырнул, лихо развернулся и вышел.
В проходе показался Верховцев.
– Ну что, Владимир Филиппович, – вздохнул Болдин. – Как там наш немец?
– Молчит. Форсированные методы пока не применяли. Остальные мне показались достаточно искренними.
– Вот и хорошо. Поработайте с ними, а господина, – Болдин еще раз заглянул в документы, – фон Лилленштайна давайте ко мне. Потом подготовите доклад по результатам допроса. И еще… отдайте приказ сниматься с места. Пусть все готовятся.

Немца в генеральский шатер привели двое красноармейцев. У него были связаны руки, отсутствовал ремень, отчего вид у пленного был какой‑то неопрятный, расхристанный.
– Развяжите, – приказал Болдин.
Один из красноармейцев зло зыркнул на немца, но веревку распутал, запасливо засунув ее в карман. Оба, повинуясь знаку генерала, вышли и замерли у входа в палатку.
– Also, Herr oberst, mit Ihnen aufrichtig sein, – начал Болдин, но немец прервал:
– Sprechen auf Russisch, bei Ihnen die furchtbare Betonung.
– Да? – удивился Болдин. – А мне говорили, что я неплохо говорю на языке Шиллера.
– С вами проще говорить на языке Пушкина. – Фон Лилленштайн осторожно потрогал забинтованное плечо. – Давайте не будем ломать комедию. Я ничего вам не скажу, проще меня расстрелять.
– Думаете?
– Я уверен. Пытки тоже не принесут особого результата.
– Почему же?
Немец пожал плечами.
– Можете считать, что я очень упрямый.
– Да? А я хотел поговорить с вами о многом. – Болдин достал планшетку, вытащил карту, положил ее на стол рядом с фон Лилленштайном. – Узнаете?
Немец покачал головой.
– Нет.
– Странно. А вот внизу приписка… Если не ошибаюсь, ваше имя?
– Мое. Это действительно моя карта. Что с того?
– А то, что ее сняли с вашего трупа, господин барон.
– Я думал, в России все материалисты.
Болдин хмыкнул.
– А вот это? – Он вытащил медальон.
– Безделушка.
– А что означает «Вечное пламя»?
– Мода на громкие названия пошла от фюрера, – фон Лилленштайн слегка улыбнулся. – Просто название войсковой единицы. Пехота.
– Знаете, с вами не очень интересно беседовать.
Немец снова улыбнулся.
– Но я человек любопытный. – Болдин вытащил из кармана кусок ткани. – Поэтому мне очень интересно, что вы скажете на этот счет?
Генерал показал Лилленштайну срезанную нашивку с серебряным шитьем. Тот некоторое время молчал.
– Видите ли, господин Лилленштайн, – Болдин снова развернул карту, – по случайному совпадению этот самый значок стоит у вас тут, тут и тут. Как раз рядом с подписью «Вечное пламя». И судя по всему, речь идет о дислокации особых частей немецкой армии. А может быть, и специальных центров, связанных с этими частями. И раз уж вы завели разговор о материализме, я вам скажу, что изучением определенных артефактов занимается далеко не один Третий рейх. Так что надеяться на обыденный расстрел вам не приходится. С вами будут работать специалисты, дорогой барон. Большие специалисты.
Немец молчал.
– Так что если у вас возникнет желание побеседовать со мной, господин Лилленштайн, вам стоит только попросить. Надеюсь на вашу сознательность. – Болдин поднялся из‑за стола и крикнул конвой: – Увести. Сдайте Верховцеву.

73

Лиза старалась территорию лазарета без нужды не покидать.
После случая с Жорой к ней постоянно были приставлены двое красноармейцев. С Димой она виделась теперь только издалека, редко. К тому же раненые требовали много внимания. Семеро из двадцати действительно тяжелых умерли, еще пятеро были без сознания, остальные медленно, но верно шли на поправку. А один, самый бойкий, уже пытался вставать, опираясь на самодельные костыли. И даже в шутку предлагал потанцевать. Лиза боялась, что он упадет и заново переломает свои только‑только начавшие срастаться кости.
Лева, потерявший ноги танцор, умер. Ночью, тихо и без всякой причины. Просто утратив смысл и стремление жить. А Валера с пробитой головой, так долго боровшийся с горячкой, вдруг пришел в себя и теперь лежал бледный, исхудавший. Молчал и только изредка улыбался, когда с ним заговаривали. Кивал, понимаю, мол. С помощью Лизы он даже садился на кровати, тяжело дыша и обливаясь потом. Один раз попытался даже встать, но не сумел.
И только Лопухин в сознание не приходил. Его кормил с ложечки бульоном Колька, разговаривал с ним о чем‑то. Пересказывал события за день.
В остальное время Колька носился по всяким лазаретным надобностям, которых было порядком. Учился у Лизы правильно накладывать повязки и лубки, распознавать заболевания и даже обрабатывать и зашивать раны. Паренек уставал и к ночи валился с ног, засыпая сразу, часто около постели больного, просто положив отяжелевшую голову на руки.
Когда Болдин к вечеру заглянул в лазарет, парнишка как раз спал, прислонившись к изголовью кровати Лопухина. Генерал, стараясь не шуметь, подошел ближе. Постоял какое‑то время. Потом, словно не зная, что делать, потрогал Лопухину лоб. Сказал тихо:
– В общем, вот, – Болдин достал из кармана медальон. – Это ваше, Иван Николаевич. Уж не знаю… будет с этого толк или нет. Но такие вещи всегда к владельцу возвращаются. – Он положил железку на грудь Ивану. – И давайте поправляйтесь! Хватит валяться… – И вышел.
Снаружи сидела Лиза.
– Что, Лизонька, звезды считаете?
Та вздрогнула, обернулась.
– Ой! Товарищ генерал, я не слышала, как вы подошли!
– Ну, еще, значит, могу! – Болдин засмеялся. – Очень хорошо, что я вас встретил, Лизонька. Хочу вам новость сказать.
Лиза встала, быстрые пальцы пробежали по гимнастерке, проверили ворот.
– Я вас слушаю, товарищ генерал.
– Нельзя нам больше задерживаться на этом месте. – Болдин вздохнул. – Надо двигаться. И так все сроки прошли. Риск слишком велик.
– Я понимаю.
– Скажите, ваше хозяйство, – генерал окинул взглядом территорию лазарета, – готово к транспортировке?
– Сделаю все, что могу. Про легких, тех, что ходячие, даже речи нет, смогут. А из совсем тяжелых… Это семеро. Как‑нибудь донесем.
– Это очень хорошо. Очень! – Болдин ухмыльнулся, поправил фуражку. – Я понимаю, что вы устали, Лиза. Но сделайте все, чтобы мы могли сняться с места в любой момент. Что нужно упаковать, упакуйте. Все чтобы было готово. Людей вам пришлют. С десятью бойцами справитесь?
– Конечно! – Лиза улыбнулась.
– И знаете, – Болдин пристально посмотрел на нее, – больше командуйте. Пусть мужики бегают. А то вы у нас одна, вас беречь надо.
– Да я…
– Нет‑нет, – генерал погрозил ей пальцем. – Я проинструктирую красноармейцев!
И он ушел в темноту ночного леса.

74

Из пленных спал только один. Другие маялись. Кто‑то трясся в тихой истерике, кто‑то стонал. Веревки немилосердно резали руки. Угадывались в темноте фигуры охраны.
– Вот кому хорошо, – пробормотал какой‑то усатый капрал. У него была перебита ключица, по лбу стекали крупные капли пота. Видимо, он очень страдал.
– О ком вы? – спросил фон Лилленштайн.
– Людвиг, – капрал кивнул на спящего. – Дрыхнет, и все ему нипочем. Как будто смерти не боится.
– Может, и не боится, – Лилленштайн пожал плечами, насколько позволяли веревки.
Капрал застонал, скрипнул зубами. Даже в слабом свете костра было видно, как побелело его лицо.
– Что с нами сделают, господин штандартенфюрер? – спросил солдат, сидящий слева.
Фон Лилленштайн покосился в его сторону – совсем молодой, мальчишка – и ответил жестко:
– Расстреляют. – Помолчал и добавил: – Это лучше, чем виселица.
Солдат молчал. Штандартенфюрер повернулся в его сторону:
– Страшно?
– Да, – парень кивнул и зачем‑то сказал: – У меня под Линцем сестра и две племянницы.
– Не бойтесь. Это не больно. – Лилленштайн едва заметно улыбнулся. – Просто удар в грудь. А потом темнота. И…
К ним подошел красноармеец, швырнул в костер охапку сучьев. Рыкнул что‑то по‑русски и снова отошел.
– Что он сказал? – спросил солдат.
– Приказал не болтать. – Лилленштайн пошевелил затекшими плечами, устраиваясь поудобнее. – Плюньте. Если хотите говорить, разговаривайте. Нашу участь это не изменит. А стрелять сейчас не станут.
– Господи, и никто ж не узнает… – прошептал кто‑то.
Другие поддержали:
– Весточку бы… Может быть, русских попросить? Они же не звери…
– Да куда там! Шлепнут, да еще на могилу плюнут. У них всем комиссары заправляют да евреи…
– Хорошо еще, если закопают.
– Да не все ли равно?..
– Через пару дней тут будет наша армия. Лес прочешут. Наши тела найдут, – спокойно сказал Лилленштайн. – Если это вас утешит…
– А может, и повесят, – прошептал капрал. – Я видел, у них один висит.
– Немец? – заинтересовался Лилленштайн.
– Вроде нет. Вроде как гражданский или из их банды. Не в форме точно.
– Как интересно. – Штандартенфюрер замолчал, заерзал. – Ах, как веревки мешают.
– Да, – поддержал кто‑то. – Рук не чувствую уже…
Потом наступила тишина. Каждый думал о своем. Но всегда мысли возвращались к одному: завтра – смерть. Кто‑то тихо молился, кто‑то плакал, кто‑то впал в оцепенение. И только один оберштурмбанн Людвиг спал.
Генрих Лилленштайн смерти не боялся. Рано или поздно его тело найдут, а там… Его начальство не будет бросать в лесах ценного работника. Но вот пытки… Конечно, можно бравировать перед русским генералом, но если ему возьмутся поджаривать пятки над костром… Да еще делать это с умом, постепенно… Болтать он, может быть, и не станет, хотя и это неизвестно, но становится ли от этого легче?..
Убить себя?
Фон Лилленштайн посмотрел вокруг. Ничего подходящего. Разве что упасть лицом в костер, чтобы подохнуть от болевого шока…
Генрих поежился. Все‑таки он не дошел еще до такого состояния, чтобы заканчивать жизнь таким образом.
Жаль, не удалось упасть на штык еще там, в лагере… Чертов узкоглазый оказался быстрее. Кто бы мог подумать?
Штандартенфюрер закрыл глаза и прислушался . Все стихло. Треск костра, испуганный шепот пленных. И только чья‑то молитва мешала сосредоточиться. Эта неумолчная, громкая трескотня сильно мешала. Услышать  что‑либо было совершенно невозможно.
Фон Лилленштайн открыл глаза, встряхнулся и принялся искать глазами молящегося. Досадливо сморщился. Кто‑то молился или про себя, или очень тихо. Просто так его было не найти. Оставалось только ждать.
Молитва не мантра, ее не станешь читать бесконечно. Сделает свое дело, успокоит… А там, глядишь, молящийся и заснет.
Лилленштайн подумал про русского генерала. Крепкий, опасный тип. К тому же эти его довольно прозрачные намеки…
Генрих вздохнул. Он слышал, что в русском командовании есть люди, которые прорабатывали вопросы другой  войны. Знал, что Советский Союз сильно отстает в этом направлении, поскольку большая часть материалов попала к ним в руки только в тридцать девятом году, вместе с бежавшим из Германии Мессингом. Для полноценной работы в стране тотального материализма – слишком мало времени. Хотя их генерал что‑то говорил про финскую кампанию… Да еще этот медальон, так некстати всплывший у самой линии фронта…
Слишком много случайностей!
Попасть в плен к своему коллеге фон Лилленштайн совершенно не хотел.
А еще его сильно тревожил шеврон «Вечного пламени», который обнаружился у русского генерала. Сам факт того, что эту нашивку кто‑то ухитрился срезать, был чем‑то из ряда вон выходящим. Хотя, с другой стороны, приходилось ожидать чего‑то подобного. «Вечное пламя» – это не солдаты, это особые, очень особые части. Да, в Европе они показали себя более чем хорошо. Но тут не Европа. Совсем не Европа.
Фон Лилленштайн вспомнил, как в Берлине он сидел в забегаловке на Арконаплатц, пил терпкий густой кофе. А перед ним на тарелочке были сложены аккуратной горкой эклеры, залитые шоколадом. Эти пирожные с удовольствием, перемазавшись до ушей, лопала Хильда Вюст, юное белокурое создание лет семи, очень серьезная и рассудительная. Ее дядюшка, Вальтер Вюст, смотрел на племянницу с обожанием.
– Все‑таки в детстве, Генрих, человек счастлив. Каждую минуту и секунду, – куратор «Аненербе» подозвал официанта, чтобы тот налил ребенку еще соку.
– Но детей иногда приходится наказывать, – отметил фон Лилленштайн.
– Да, конечно. Как и взрослых. Но дети не запоминают зла, не запоминают. В этом заключается их огромная сила! Я искренне считаю, что нет ничего сильнее маленького ребенка. Эти глазки, ручки… – Вюст широко улыбнулся. – Это удивительно! И ребенок счастлив от простых и естественных вещей. От еды, от солнца, от того, что щенок или котенок играет с собственным хвостом. Как все‑таки жаль, что мы, вырастая, забываем об этом. Как жаль, что пора детства начисто стирается из нашей памяти.
– Вы слишком восторженно смотрите на мир, Вальтер. В детстве есть множество неприятного. Я воспитывался в приюте. Это было невесело.
– Да, да… – Улыбка сошла с лица куратора. – Увы. Как много еще детей, которым не хватает ласки, материнских рук… – Он отвернулся от племянницы. – Знаете, Генрих, я действительно очень люблю детей. Это, наверное, одна из моих немногочисленных слабостей. И не люблю женщин. Это очаровательное существо, к сожалению, вырастет. И превратится в одну из этих… – Вюст вздохнул и кивнул в сторону соседнего столика.
Лилленштайн обернулся. За столиком сидели три дамочки в летних платьях, рюшечки и ленточки развевал легкий ветерок. Дамы о чем‑то щебетали, изредка постреливая блестящими глазками в сторону Генриха.
– Искренне жаль, – снова вздохнул Вюст. – Но пока она так мала, что это не может не вызывать умиления.
Фон Лилленштайн не нашелся что ответить. Он пришел сюда совсем не затем, чтобы обсуждать женские недостатки и счастливое детство немецких детей. Но куратор уже и сам настроился на деловой лад.
– Как вы, Генрих, относитесь к военному делу?
Лилленштайн удивленно поднял брови.
– Как любой офицер рейха. Это мое призвание.
– А к дымовой завесе?
– Дымовая завеса – это средство маскировки. Если его используем мы, это идет нам на пользу. Если враги, то я буду благодарен ветру, который смешает их планы. Мне не понятна цель ваших вопросов, Вальтер.
– Я поясню. Все просто, Генрих, вы ведь знаете о некоторых проектах организации, которую я курирую?
– Да. – Фон Лилленштайн отвел глаза, что не осталось без внимания Вюста.
– Я понимаю вас. Полая земля. Изначальный лед. Горячечный опиумный бред. А тем, кто в это поверит, – место в приюте для душевнобольных. Если не где‑нибудь подальше. Удивлены? Я вам скажу больше, я презираю этих болтунов, что выдвигают подобные идеи. И тех, кто оказывает им покровительство.
Лилленштайн тихонько кашлянул. Вальтер Вюст перехватил его взгляд и сказал:
– Не беспокойтесь, к рейхсфюреру это не относится. Это человек более чем здравомыслящий. А знаете, какую цель преследуют идиоты вроде Гербигера и Бендера? Банально просто. Им нужны деньги, как и всяким шарлатанам. Они изобретают идеи, одну бредовей другой. Про перевернутый, вогнутый мир, про гляциальную космогонию, масштаб никак не меньше Вселенной! А цель – получить побольше золотишка в свои карманы. Их на самом деле не волнует судьба рейха. Да и судьба остального мира тоже. Все эти лозоходцы, уроды с маятниками заслуживают одного – виселицы.
Вюст замолчал, хитро поглядывая на Лилленштайна. Тот прокашлялся. Чтобы скрыть неловкость, поднял чашечку с кофе, отпил, но, не выдержав молчания, спросил:
– Так почему же вы держите их у себя? Откуда эти слухи… что…
– Что сам фюрер оказывает им покровительство? – закончил за Лилленштайна Вальтер. – А как вы думаете? Фюрер похож на человека, который станет прислушиваться к идиоту, что раскачивает маятник над картой?
– Это очень странный вопрос. – Генрих почувствовал, как напряглись мышцы лица. Выпрямился. Портупея опасно хрустнула.
– Бог с вами! – Вюст замахал руками и засмеялся. – Я не провокатор! Это было бы слишком просто. Если вы боитесь отвечать, я вам помогу. Фюрер ни на пфенниг не верит словам этих клоунов. Да! Именно клоунов. Я вам скажу больше: эти ребята не видели фюрера ни разу в жизни. Ни ра‑зу!
– Но как же?..
– А так. – Вюст хитро улыбнулся. – Дымовая завеса. Помните? На что‑то же должны сгодиться шарлатаны, мракобесы, шизофреники! Дым! – Он взмахнул руками, изображая в воздухе нечто большое, аморфное, как облако. – Мы будем давать им денег. Подсунем парочку крупных, настоящих ученых, чтобы они, надувая щеки, поработали на этих психопатов. Организуем парочку экспедиций! Пусть. Пусть о нас думают как о клоунах. Пусть даже смеются! От смеха еще никто не умирал.
– Зачем вы мне это все рассказываете? – Фон Лилленштайн почувствовал, как по спине побежали мурашки. Он лучше всех знал, чем кончаются такие разговоры.
– Наше ведомство плотно связано с вашим, сами понимаете. – Вюст поднял глаза вверх.
– Понимаю.
– Таким образом, мы имеем возможность внимательно присмотреться к людям из СС. Очень внимательно. И некоторым, вроде вас, мы делаем особые предложения. Делаем и вам.
– От этого предложения я не смогу отказаться, не так ли? – Лилленштайн с деланым равнодушием отхлебнул кофе, но тот уже остыл и имел мерзкий вкус. Глаза Вюста смотрели внимательно, цепко, теперь этот человек меньше всего напоминал доброго дядюшку очаровательной девочки, любящего детей и несчастного в личной жизни. Перед Генрихом сидел жесткий, сильный человек, чьи холодные глаза смотрят в самую душу, и эта душа трепещет, бьется в испуге, в ужасе. Оттого что ее видят…
– Вы не пожалеете, – произнес Вальтер.
И жизнь барона фон Лилленштайна изменилась навсегда.

Через несколько лет он впервые остановился перед дверями, на которых вместо обычного номера была прибита дощечка с рунным плетением.
– Прошу, – Вюст широко распахнул дверь, пропуская Лилленштайна вперед. – Это ваше!
– Так уж и мое… – Генрих усмехнулся.
– Ваше, ваше. – Вюст закрыл двери и прошел следом за Лилленштайном. – Именно вы станете отвечать за этот проект.
Они прошли по коридору. Сдали оружие дылде эсэсовцу, что стоял за высокой стойкой. Расписались в ведомости.
Эсэсман нажал какую‑то кнопку. Раздался мелодичный звонок, и часть стены откатилась в сторону.
– Я ожидал чего‑то более впечетляющего, – фон Лилленштайн натянуто улыбнулся, рассматривая помещение лаборатории. Какие‑то колбы, реторты, провода. Все то, в чем он сам ни черта не понимает. Несколько человек в белых халатах.
И большая клетка в центре комнаты.
От ее вида Генриху стало не по себе. В таком вольере могли бы содержаться большие животные. Например, обезьяны. Человекообразные обезьяны. Однако наличие в клетке деревянного кресла и кровати не оставляло никаких сомнений…
– От научно‑технического прогресса никуда не денешься. – За спиной Вюста закрылась дверь.
К ним навстречу неторопливо шел плотный, чуть обрюзгший человек с характерными короткими усиками. Два дубовых листочка и звездочка посверкивали серебром в его петлицах. Лицо этого человека Лилленштайн знал очень хорошо.
Генрих вытянулся, громко щелкнул каблуками и вскинул руку вверх.
– Хайль… – скрипуче отозвался старик, то ли махнув рукой, то ли ответив на приветствие.
Лилленштайн замер.
– Вольно, – снова скрипнул бригаденфюрер. – Вольно…
Его темные, очерченные кругами глаза смотрели изучающе. Цепко.
Про него ходило множество слухов, часть из них он придумал сам, что‑то было правдой, что‑то нет… Прорваться сквозь информационный туман было чертовски сложно. Кто‑то говорил, что в нем живет тысячелетняя память предков, кто‑то – что он является наследником древней линии немецких королей… В любом случае, как бы то ни было, Карл Мария Вилигут был не последним человеком в СС, да и во всем Третьем рейхе.
– Значит, это про вас мне прожужжал все уши Вальтер?.. – Вилигут говорил тихо, почти без выражения. – Хорошо, хорошо… – Он повернулся к Вюсту. – Вы мерзкий человек, Вальтер. Зачем вы испоганили мальчику жизнь? Нужно было отправить его в Стамбул, к Зеботтендорфу…
– Я посчитал… – Вюст запнулся, словно подавился слюной, но справился с собой и продолжил: – Посчитал, что больше пользы от него будет на нашем участке…
– Конечно, – Вилигут пожал плечами и от этого вдруг стал похож на больного, усталого старика. – Конечно.
Он взял Лилленштайна за локоть. Чуть сжал. И Генриха как будто током ударило, он вздрогнул, удивленно открыл рот… Но бригаденфюрер уже убрал руку и, буркнув Вюсту что‑то вроде: «Пусть работает…», – направился к двери.
Когда стена снова встала на место, Вальтер вытер со лба пот.
– Да, Генрих, вы даже не представляете… Даже не представляете…
– Помимо этого, Вальтер, я еще и ничего пока не понимаю. Ваши ребята морочили мне голову два года. В какой‑то момент мне показалось, что я знаю все, но сейчас вы притащили меня туда, где я опять чувствую себя неопытным новобранцем. Это начинает надоедать. Вам не кажется, что на фронте я бы принес больше пользы?
– Бросьте ворчать, Генрих! – весело отозвался Вюст. – Хотите на фронт? Ваше желание исполнится, не переживайте. Пойдемте.
И он повел фон Лилленштайна к дальней двери.
Генрих осторожно обходил столы с ретортами, в которых что‑то булькало, вскипало, меняло цвет. Сновали туда‑сюда белые халаты, лаборанты, профессора… все одинаковые в своем научном азарте.
Вюст уже открыл дверь и жестом попросил Лилленштайна поторопиться.
За дверью располагался обыкновенный кабинет. Письменный стол, зеленое сукно. Лампа. Полки с книгами. Два кресла.
На стуле посреди комнаты сидел человек. Вюст закрыл дверь, махнул рукой в сторону сидящего:
– Знакомьтесь, это номер двенадцать. Имен нет. Только номера. Такая уж специфика.
Лилленштайн внимательно рассмотрел незнакомца. Крепкий. Широкие плечи. Мешковатая одежда скрывает фигуру. Короткие волосы. Лица не видно, номер двенадцать сидел с опущенной головой.
– Он спит?
– Нет. – Вюст щелкнул пальцами. – Номер двенадцать, встаньте.
Человек поднялся почти бесшумно. Даже стул не скрипнул.
Его лицо… Лилленштайн не сразу понял, в чем дело. Никаких увечий, все на месте, но создавалось ощущение, что на тебя смотрит не человек. Животное? Слишком глубокие глазные впадины. Слишком вывернутые ноздри. Слишком широкий рот, пухлые мокрые губы. Широкие скулы.
Монстр.
– Вы в хорошей физической форме? – поинтересовался у Лилленштайна Вюст.
– Не жалуюсь.
– Тогда ударьте его.
Генрих с подозрением посмотрел на коллегу.
– Не беспокойтесь, – отмахнулся Вальтер. – Ни о чем не беспокойтесь.
– Хорошо… – Лилленштайн пожал плечами и без предупреждения, как учили на курсах, ударил непонятного человека ногой в пах. Сапог не встретил никакого сопротивления. Генриха развернуло, он вдруг понял, что сейчас окажется в крайне опасном положении для ответной атаки. Промахнулся?! Фон Лилленштайн прикрылся руками и отскочил в сторону.
– Ого, – усмехнулся Вальтер.
Генрих внимательно посмотрел на невозмутимого Двенадцатого.
Стоит там же. Или…
Нет. Человек сдвинулся едва‑едва. На какие‑то сантиметры. Этого оказалось достаточно, чтобы сапог Лилленштайна ушел в сторону.
Генрих сделал полшага вперед, быстро ушел в сторону, акцентируя внимание на руках, снова ударил ногой, но на этот раз целясь в колено. Промах! И сразу же атака кулаком снизу в челюсть. Второй удар туда же. Коленом в пах. Попытка захвата… Наконец отчаянный разворот с отмашкой ребром ладони, в шею! Вспомнились слова инструктора: «Последнее, что вы можете сделать, это повернуться к противнику спиной. Только если у вас нет выбора…»
Мимо. Все. Ни один удар не достиг цели!
А Двенадцатый, казалось, и не двигался вовсе. Уловить его перемещения фон Лилленштайн не сумел ни разу.
Человек с уродливыми чертами лица по‑прежнему стоял около стула.
Вюст зааплодировал.
– Вас здорово натренировали!
– Спасибо… – Генрих почувствовал, что немного запыхался. – Я попробую еще?
– Что угодно!
Фон Лилленштайн медленно, глядя Двенадцатому прямо в глаза, протянул руку и коснулся его груди. Шершавый мундир. Тело. Только не чувствуется ударов сердца.
Генрих подошел ближе, расставил ноги, присел. Левой рукой уперся в живот Двенадцатому. Правый кулак отвел к поясу. Так в учебке они пробивали пресс молодым, еще только пришедшим в военное училище курсантам.
– Х‑ха… – Фон Лилленштайн выстрелил как из пушки – левая на себя, правая, как ядро, вперед.
Костяшки пальцев коснулись ткани кителя. И все. Номер Двенадцать стоял на расстоянии вытянутой руки. Кулак Генриха только коснулся его мундира.
– Этого не может быть! – Лилленштайн повернулся к Вюсту. – Не может быть…
– Быстро, правда? – Вюст подошел к столу, достал оттуда вальтер. Передернул. Протянул Лилленштайну. – Прошу. Только в этот раз я встану за вашей спиной.
– Шутите? – Генрих с сомнением посмотрел на ствол. – Он заряжен холостыми?
Вюст хмыкнул, взял у Лилленштайна пистолет и выстрелил в лампу, что стояла на столе. Абажур разлетелся на мелкие осколки. Пистолет снова вернулся в руки к Генриху.
– Прошу, продолжайте. Это дело требует детальной проверки…
– Хорошо, уборка за ваш счет.
Фон Лилленштайн выстрелил как учили – быстро, от пояса. Две пули в живот! Потом молниеносно вскинул руку на уровень лица, выстрел в голову!
Он увидел, как мотнулась в сторону голова Двенадцатого, превратившись на мгновение в размытое пятно. И вот странный человек стоит на прежнем месте.
Две дырки в столешнице. Третья пуля расщепила полку.
– А если я упру ствол ему в лоб?
– В принципе, можете попробовать, – в голосе Вюста прозвучала неуверенность.
– Но есть шанс, что вышибу ему мозги?
Вальтер пожал плечами.
– Но его можно убить?
– Все можно убить, – с неожиданной грустью ответил куратор. – Все на свете. И на этом, и на том. Что бы на этот счет ни говорили наши мистики… Но вы должны понимать, номер двенадцатый все‑таки уникум. Это то, чем может гордиться наша лаборатория. Остальные, если можно так сказать, серийные образцы не так хороши, хотя их способности и превосходят обычные человеческие на несколько порядков.
Лилленштайн сделал два стремительных шага в сторону Двенадцатого, упер ствол тому в живот и нажал на спусковой крючок. Что‑то очень твердое ударило ему в руку. Двенадцатый исчез и сразу же появился чуть в стороне. Припав на одно колено, он двумя руками держал пистолет.
Лилленштайн почувствовал, как ноет ушибленная кисть. От вида оружия в руках у этого… человека по спине пробежали мурашки.
Номер двенадцать медленно поднялся и так же спокойно отдал пистолет Генриху.
– Снова стрелять не рекомендую, – сказал Вюст. – Ствол, скорее всего, испорчен.
– Что это? – спросил потрясенный Лилленштайн.
– Вечное пламя. Знаете стихи? Душа как пламя полыхает… И так далее. Такая вот дань искусству. Душа – это пламя, и она вечна. Вечное пламя. Улавливаете?
– К черту поэзию, Вальтер! Я начинаю нервничать…
Вюст хмыкнул.
– Это была оборона. А хотите посмотреть, на что они способны в нападении?
Фон Лилленштайн внутренне сжался, Вюст это заметил и рассмеялся:
– Вы не поняли! Проверять будем не на вас. Для этого нам придется кое‑куда перебраться.
– Куда?
– Знаете, что такое Заксенхаузен?
У Лилленштайна похолодело в желудке.
Впрочем… со временем он ко многому привык. И неприятное ощущение посещало его все реже и реже. После Заксенхаузена Генрих некоторое время не мог спать. Но потом и это прошло.

75

Лилленштайн проводил в лабораториях много времени. Иногда он оставался там ночевать. Был момент, когда он целую неделю не вылезал на свежий воздух, постоянно находясь рядом с «Вечным пламенем». В голове все перемешалось. Электронные поля, руны, ментальное воздействие, сложные химические формулы и не менее запутанные магические условия, изувеченные законы природы… Иногда было трудно отделить одно от другого. А иногда складывалось ощущение, что его дурачат. Что хитрый Вюст просто смеется над ним, заставляя проделывать совершенно бессмысленные номера, больше всего напоминающие цирковые трюки. К слову сказать, фокусам Генриха тоже обучили. Под руководством Ганса Йёкеля, Лилленштайн научился сносно ловить из воздуха зажженные сигареты, сжигать денежные купюры и «восстанавливать» их из пепла, а главное, выучился ловко отводить глаза, разбивая внимание зрителя.
Фон Лилленштайн постоянно, каждый день общался с «Вечным пламенем». Если, конечно, можно общаться с существами, которые оживали, только видя чужую кровь. Все остальное время Номера, как называл их Вюст, были неподвижны, исполнительны и лишены каких‑либо эмоций. Но Генрих, проведя в их обществе не одну неделю, начал замечать за Номерами определенные человеческие черты. Например, некоторым из них было свойственно определенное чувство юмора, если так можно назвать привычку приставлять оторванные ноги очередной жертвы на место оторванных рук и наоборот. У других случались и более изощренные проявления эмоций. Кое‑что из этого сам Лилленштайн находил очень забавным, хотя некоторое время назад его бы, наверное, вырвало…
Однако через некоторое время Генрих стал все чаще и чаще замечать, что теперь уже он сам становится объектом исследований спецотдела. Все это наводило на невеселые раздумья, к тому же накопилось множество весьма щекотливых вопросов.
К тому же как‑то незаметно исчезло его личное оружие. Эсэсман на проходной мямлил что‑то про ревизию, склад и еще какую‑то ересь, но ствол не отдавал. Комнаты, что раньше были открыты, сейчас запирались на замки. В голосах исследователей, лабораторных крыс, что и пороху не нюхали, все чаще слышались нотки, которые Генрих расценивал как приказные. Прежде приветливый Вюст стал появляться все реже и реже. Но последней соломинкой, что переломила терпение Лилленштайна, стал неприятный случай в лаборатории. Даже не случай, а момент. Маленькая сценка.
Генрих вошел неожиданно. Распахнулась дверь. И разом стихли разговоры. Ученые испуганно оглянулись. Повисла неприятная пауза. Потом двуногие лабораторные крысы как ни в чем не бывало разошлись по рабочим местам, защелкали приборами. И все бы ничего, но только посреди помещения осталась открытой большая клетка с креслом, к которому так удобно пристегивать ремнями руки и ноги, и железной койкой. Эта открытая дверь… Генрих звериным чутьем вдруг понял, для кого она предназначается на самом деле. Кому будут стягивать руки толстыми кожаными ремнями, тыкать иголками вздувшиеся вены.
– Вот как…

Вальтер Вюст действительно любил детей.
В этом чувстве не было даже следов какого‑то нездорового, похабного интереса, только искренняя, бескорыстная любовь взрослого к ребенку. Ему хотелось баловать, покупать пирожные, игрушки. Этим пользовался его брат, который с легким сердцем оставлял свою дочку на попечение заботливого дядюшки. Вальтер не возражал, а наоборот, выделил в своем поместье несколько комнат, которые определил как детские. Эти помещения были завалены игрушками, красочными яркими книжками. Маленькая Марта спала среди всего этого плюшевого великолепия, довольная и счастливая. Немецкий ребенок, который удачно пережил благодаря своему влиятельному дяде Веймарскую республику, но еще не познал всех ужасов ночных бомбардировок…
Сам Вальтер обычно проводил все свое время в кабинете, зарывшись в бумаги едва ли не с головой.
В один из таких вечеров в дверь внизу громко постучали. Вальтер ругнулся, сквозь зубы, вышел в коридор. Осторожно приоткрыл дверь в детскую и, удостоверившись, что ребенок спит, спустился вниз. Прислуга в этот вечер попросила выходной.
Снова раздался громкий стук.
– Иду я, черти б вас забрали!
Он посмотрел в глазок, но в вечернем тумане ничего не было видно.
Вальтер накинул цепочку и приоткрыл створку…
Пусто. Темно. Уличные фонари превращают туман в густое молоко и ни черта не освещают.
– Ерунда какая‑то… – Вюст в очередной раз пожалел, что на сегодня отпустил прислугу. Подобной ерундой должна заниматься именно она.
Вальтер закрыл дверь. На всякий случай повернул оба замка и задвинул небольшую щеколду. В Берлине становилось неспокойно…
Вюст немного подождал, не постучат ли снова, выглянул в глазок, а потом поднялся к себе в кабинет. Прикрыл дверь. Повернулся к столу… и замер.
В его кресле, закинув ноги в блестящих начищенных сапогах на стол, сидел человек.
Черная форма офицера СС сидела на нем как влитая. Широкая улыбка. В глаза Вальтеру бросились неестественно длинные клыки и острые, будто подточенные, передние резцы.
– Здравствуйте, Вальтер, – произнес зубастым ртом человек, и Вюст признал в нем фон Лилленштайна.
– Господи помилуй! – Вальтер выдохнул, привалившись к стене, схватился за сердце. – Господи помилуй. Генрих…
Он снова посмотрел в лицо Лилленштайну. Тот по‑прежнему улыбался. Но только зубы были самые обыкновенные, чуть желтоватые, обычной длины и формы.
– Ап! – дурашливо развел руки в стороны гость. – Аплодисменты, досточтимая публика! Мы начинаем вечер удивительных чудес и волшебства!
За Вальтером захлопнулась, вроде бы сама собой, дверь.
– Бросьте дурачиться, Генрих. – Вюст осторожно, стараясь, чтобы это выглядело естественно, нажал на ручку. Но дверь не поддавалась. – Вы меня напугали! Как вам, черт побери, удалось пробраться в дом?
– Так «черт побери» или «господи помилуй»? Вы уж определитесь со своими предпочтениями, дорогой Вальтер. И оставьте в покое дверь. Это может плохо кончиться. Вы помните наших подопечных?
– Что вы имеете в виду?
– Ну, скажем, Двенадцатого или Пятого. Большой юморист.
– Я не понимаю… – Вальтер почувствовал, как неприятный холодок прокатывается по спине. – Вы что… Вы что, притащили их сюда?!
– Спокойно, – поморщился Генрих. – Вы же ариец, у вас нордическое спокойствие разлито в крови.
Слово «кровь» прозвучало так… Так… что у Вюста подкосились колени. Чтобы не упасть, он облокотился на дверь.
– К тому же вы любите свою племянницу. Она спит, как ангел. И совсем не нужно, чтобы она проснулась. Детские сны – это рай… зачем же вытаскивать ее в ад?
Вальтер почувствовал, что у него начинает дергаться щека.
– Господи, Генрих… Вы притащили этих… этих… – Он закрыл глаза.
– А что вы думали? – с неожиданной злобой ответил Лилленштайн. – Что я буду просто сидеть и ждать, когда ваши подопечные сделают из меня очередной механизм? Или когда прибьют, скормят на потеху очередному любителю острых зрелищ?
– Вы и про это знаете?
Лилленштайн хмыкнул.
– Неужели я выгляжу настолько тупым? Вальтер, я прекрасно информирован о том, кто и зачем посещает тайные комнаты в Заксенхаузене и на закрытом стадионе номер десять, когда мои ребята раздирают людей на части.
– Ваши ребята?
– А чьи? Может быть, ваши?
Вюст молчал, но в глазах его мелькнуло и пропало что‑то… Не страх, не удивление. Совсем другое. Генрих насторожился. Он что‑то пропустил, это не удивительно. Но где, что?
Фон Лилленштайн играл ва‑банк, стараясь, чтобы его собеседник додумывал истину сам.
– Что происходит, Вальтер? Что происходит? Вы ставите надо мной эксперименты. У меня накопилось много вопросов.
Вюст наконец отклеился от стены, подошел к столу, сел.
– Ладно, Генрих, хорошо, что вы пришли. Значит, я в вас не ошибся.
– Вальтер… Поймите, с некоторых пор я стал очень хорошо чувствовать ложь. У меня появилось почти звериное чутье.
– А я не буду вам врать, Генрих. – Вюст открыл большую резного дерева шкатулку, что стояла на столе. Достал сигару, неторопливо откусил маленькой гильотиной кончик, зажег толстую спичку. Прикурил. По комнате поплыл тяжелый аромат. – Правда, друг мой, это самое верное оружие. К тому же оно самое смертоносное.
– Мы будем рассуждать о метафизике? Тогда позвольте, Вальтер, я задам более конкретные вопросы, а уж потом мы просто поболтаем…
– Нет, Генрих, это я так… к слову. Я даже, наверное, знаю, что вы хотите спросить. Как вы там говорили, вечер чудес и волшебства? Вот я сейчас угадаю…
Фон Лилленштайн ухмыльнулся. И снова Вюсту показались… эти страшные зубы.
– И что же я хочу спросить?
– Вы не понимаете – зачем вы! – коротко ответил Вальтер.
Генрих убрал ноги со стола.
– Да, черт возьми, Вальтер, я не понимаю.
– Вы не ученый.
– Да. То есть нет!
– Вы не медик. Вы не волшебник. И фокусник из вас, уж простите, довольно посредственный. Вы не маг. По крайней мере, сейчас. Вы хороший солдат. Отличный офицер. Вы ловкий, хитрый, умный. Но и все. Это то, что вы знаете о себе сами.
– Да, конечно.
– И совершенно понятно, и вам, и мне, что в вашем нынешнем качестве вы проекту «Вечное пламя» нужны как… как телеге пятое колесо.
– Именно, – Генрих быстро кивнул. Он впитывал слова Вальтера, как губка воду. И Вюст это чувствовал.
– А теперь я вам расскажу то, чего вы про себя не знаете точно. Но подойду к этому издалека. Вы знаете, откуда берутся Номера?
– Нет. Я не видел ни разу этого… процесса. Вы их где‑то находите?
– Нет, – Вальтер покачал головой и выдохнул большое облако вонючего дыма. – Это люди.
– Бросьте, Вюст! Бросьте! Мне известно, что такое люди, я неоднократно их убивал.
Вальтер улыбнулся.
– И тем не менее. Это люди. Бывшие.
– Мертвые?.. – осторожно спросил фон Лилленштайн.
– Н‑нет… – Вальтер разогнал дым ладонью. – Тут мы ступаем на скользкую поверхность, Генрих. Скользкую потому, что есть некие определения, с которыми мы неизбежно станем конфликтовать.
– То есть?
– Чтобы жить, человечество придумало множество определений. Поскольку люди не могут не двигаться вперед, получалось, что одни определения устаревали, другие теряли актуальность… Ну кто сейчас вспомнит про трех китов и черепаху, на которых держится плоская Земля? Только служители музеев. Наука ушла далеко, мы освоили пространство, сузили мир до размеров грецкого ореха. Самолеты, корабли… Все это не оставляет ни малейшей лазейки для тайны. Когда‑нибудь немецкая нация выйдет в космос. Освоит Луну, далекие звезды! И тогда эти мерцающие во тьме кусочки света потеряют свою таинственность и романтизм, а станут очередными колониями… Как когда‑то таинственная Индия или Америка. Пространство нам подвластно. Однако есть одна область, которая фактически осталась в стороне от этого научно‑исследовательского бума.
– Какая же?
Вюст пожал плечами.
– Вот тут начинаются проблемы с определениями. Многие из них остались неизменными еще со времен слонов, китов и черепахи. Представьте, что к вам заявится какой‑нибудь географ и скажет, что нашел землю, где живут песиглавцы! – Вальтер коротко хохотнул. Напряжение медленно отпускало. – Так и в нашем случае. Однако в роли этого неудачника‑географа выступлю я. И скажу, что знаю, где находится тонкий мир. Мир, где обитают души. Мир, куда ушли все чудеса, когда человек подступил к ним с микроскопом и скальпелем. По сей день этими вопросами занималась только церковь. Однако делиться своими знаниями она особенно не жаждет – то ли от большого ума, то ли от жадности. Потому что даже небольшие открытия в этой области сулят значительную прибыль. Недаром в области сверхъестественного так активно копают всякие шарлатаны, все те, кто чует наживу, как собака гнилую кость. В нашей с вами организации их более чем достаточно.
– Скажите, Вюст, вы заговариваете мне зубы? – поинтересовался фон Лилленштайн.
– Нет. Я же предупреждал вас, что это разговор скользкий и непростой. Вы сами задаете такие вопросы… Так что терпите. Я говорил о церкви? Вам не кажется странным, что у нас нет особенных трений с Ватиканом? Несмотря ни на что, Ватикан молчит. А кое‑где даже одобряет нас. Просто мы работаем в одном направлении. Мы осваиваем новые территории. А церковь у нас вот где! – Вюст сжал кулак.
– Как так?
– Ну, видите ли, – Вальтер усмехнулся, – к нам в руки попали очень важные бумаги о деятельности церковников. И если они всплывут… я полагаю, что количество честных католиков сильно поубавится. Ватикану выгодней сотрудничать с нами, нежели враждовать. Целый ряд экспериментов проходит в тесном контакте с представителями папского престола. Тут даже отрицательный результат засчитывается.
– А при чем тут я?
– Я хочу, чтобы вы поняли: мы работаем на совершенно незнакомом нам полигоне. Мы работаем там, где веками ни черта не менялось. Где правда очень похожа на вымысел. И потому если вы услышите от меня весьма странные слова, я бы попросил вас отнестись к этому серьезно.
– Я постараюсь.
– Основу нашему проекту положил фон Зеботтендорф. Он же научился находить подходящих людей и так уродовать их душу, что…
– Получались Номера?
– Да. Это была, знаете ли, случайность. Удивительная, но случайность. Он вообще большой везунчик, этот Зеботтендорф. Знаете, откуда берутся святые?
– Церковные?
– Да какие, к черту, церковные… Настоящие!
– Нет.
– Через страдания, – Вюст укутался дымом. – Через страдания их душа совершенствуется! Необязательно физические. Тяготы, испытания. Трудные решения. Они зрят свет, истинный, ясный. И от этого в их душу входит что‑то… божественное. После чего любой крестьянин, видя такого человека, говорит: он святой! Так же, как любой человек, глядя на корову, скажет, что это корова. Но есть люди другие. То ли изначально душонки у них с изъяном, то ли… уж и не знаю, что тут виной, но на место исстрадавшейся, ослабшей души приходит нечто совсем иное. С отрицательным, если можно так сказать, знаком. Человеческое в них тает, истончается. И получаются…
– Демоны, – закончил Лилленштайн.
– Номера. – Вюст поморщился. – Номера, дорогой Генрих. Будьте аккуратны в определениях. В словах скрыта большая сила, и не следует употреблять их как попало. Получаются существа без имени, без личности, с огромной жаждой крови, смерти, разрушения. Но это еще не демоны, Генрих. Еще не демоны. Но и не люди. Уже.
– И вы думаете из меня… – Фон Лилленштайн убрал ноги со стола, чуть привстал. – Сделать…
– Ах, вот вы почему всполошились… – протянул Вюст. – Хотя верно. Вы и должны были испугаться. Только вы, Генрих, идете с опережением графика.
– Я не понимаю.
– Наш разговор должен был состояться где‑то месяца через два. Но вы почувствовали запах жареного раньше, не так ли?
– Черт, Вальтер, я очень много времени провел с Номерами. У меня совсем не такая устойчивая психика, как вы думаете! Или вы прекращаете темнить, или я за себя не ручаюсь. – Фон Лилленштайн встал. – Я же чувствую, что‑то происходит. У меня отняли оружие. Меня ограничивают в перемещениях. Эти ваши доктора… черт бы их побрал, уже смотрят на меня, как на подопытного! Для чего я вам нужен, Вюст? Для чего?!
Вальтер смотрел на него, щурясь от табачного дыма.
– Хотите просто?
– Конечно, дьявол, этого я от вас и добиваюсь!
– Хорошо. Просто так просто, – Вюст кивнул. – Я хочу сделать из вас мага!
Лилленштайн снова опустился в кресло.
– А теперь скажите мне вы, Генрих. Там, – Вюст ткнул пальцем в сторону детской, – никого нет?
– Я офицер, а не зверь, – пробормотал Лилленштайн. – Я не воюю с детьми.

Первый раз его убили в лаборатории. Воскрешение было оплачено жизнями трехсот пятнадцати человек в лагере Заксенхаузен.
Между одной жизнью и другой было много боли, страха, кошмаров.
Открыв глаза, Генрих долго лежал, сжавшись в комочек, захлебываясь слезами, как ребенок. Вюст всерьез беспокоился за его рассудок, но все обошлось.
– Я больше не хочу… Не хочу… – шептал Лилленштайн. – Не хочу…
– Ничего‑ничего, – Вюст гладил его по голове, как маленького. – Ничего… Это пройдет. Пройдет. Всегда страшно умирать. А уж рождаться заново так и вообще… хуже некуда.
– Вы не понимаете! – вдруг заорал Лилленштайн. – Там ад! Я не хочу в ад!
В палату ворвались санитары. Генриху сделали укол. И еще неделю он провалялся неким подобием овоща. Вальтер приходил к нему каждый день, что‑то рассказывал. Его голос сливался в единое успокаивающее бормотание.
А еще через неделю Генрих вышел из лаборатории штандартенфюрером СС. Готовым на все ради величия своей Vaterland.
Вскоре его сбросили в тыл французам вместе с отрядом Номеров. И несмотря на то, что Номера не пользовались огнестрельным оружием, успех был колоссальным.

76

Почему все пошло не так, как планировалось?
Фон Лилленштайн искренне не понимал, почему он должен месить русскую грязь в этих сумасшедших лесах. Это дело армии! Простых солдат, гансов и фрицев, которые, несмотря на арийскую кровь, только и годны на то, чтобы рыть окопы и могилы в чужой земле.
За каким дьяволом командованию понадобилось превращать удачный десант в стандартную войсковую операцию? Ответить не мог никто.
Теперь Номера, совсем не бессмертные, перли вперед во время атак, захватывали плацдармы, устраивали карательные операции… Последнее, впрочем, было интересно. Но эффективность?! Ее не было. Группировка таяла на глазах. Создавалось впечатление, что нечто сверхъестественное вставало против его солдат! Русские дрались как сумасшедшие, цепляясь за каждый бугорок, холмик, куст, будто от этого зависела судьба Вселенной. Однако Генрих полагал, что этим людям не доступен такой уровень мышления. Вселенная, огромная, бесконечная… это не для русских. Вся их жизнь, смысл существования ограничивались Родиной, своей землей, клочком суши. Довольно большим, к слову сказать, но все же… Этим, наверное, и объяснялась странная ярость, с которой огрызалась Брестская крепость, а из‑за каждого дерева в тебя целились какие‑то бородатые мужики, которым нет места в цивилизованном мире.
Одним словом – дикий народ.
Дикая страна.
Которую, увы, и обойти никак, и оставить нельзя, и терпеть невозможно!
И трижды прав фюрер, призывающий уничтожать неполноценный славянский народец. Прав! Европа не может жить спокойно, когда под боком ворочается эта жидовствующая помойка, полная варваров, всегда готовых уничтожить очередной Рим, каким бы великим он ни был.
Да, конечно, у каждого немца в сердце живет его Vaterland! Его Земля отцов! Где каждая травинка пропитана духом Нибелунгов, суровых готов, великой историей рыцарства, завоеваний и крестовых походов. Однако этот Vaterland – выше, больше, значительней, чем какая‑нибудь деревушка в Баварии или рабочие кварталы Мюнхена. Немецкий Vaterland – это величественно, возвышенно, как эпос. Земля отцов охватывает весь мир и стремится к звездам! Потому что немецкий народ – это народ Вселенной. Основа. Столп, на котором держится все в мире.
Именно это – Родина! А не белобрысые березки, илистая речка да непонятная «травушка‑муравушка». И только дикарь, бедный духом, станет драться за эту околесицу, будто бы это и есть то единственное, наделенное смыслом во всем мире!
Однако русские стояли насмерть в ситуациях, где не стал бы драться никто другой, – вопреки логике, вопреки страху и естественному для каждого человека желанию – жить. Иногда Лилленштайну, человеку, который заглянул на ту сторону смерти, казалось, что противостоят ему не солдаты, а существа высшие, особые, в чем‑то подобные ему.
Это ощущение усилилось, когда пришло известие о том, что группа Номеров полностью, подчистую полегла во время штурма Брестской крепости.
Стойкость русских не вызывала уважения, скорее раздражение, злость на противника, который играет не по правилам. Который дерется там, где драться нельзя! И, главное, бьется насмерть за то, за что не бьется никто другой.
Все эти березки, родная земля, седые деревенские избы как принцип, как идея, как нечто более высокое, нежели любая цивилизованная мысль! Генриху казалось, что русские дерутся только потому, что они – русские. Так не делали французы, так не делали поляки! Так не делал никто!!!
Кроме русских.
И простой расчет говорил: ты должен уничтожить этот народ, если у тебя нет возможности переделать его под себя. А значит, Drang nach Osten был не просто войной, нет – это был Крестовый поход всего цивилизованного мира, который не закончится никогда. И только если само понятие «Россия» исчезнет в умах людей, пропадет и сгинет, тогда лишь остановятся орды очередных крестоносцев, за чьими плечами раскинулся кровавый закат. Но до того страшного часа они будут упорно, шаг за шагом, переть вперед, стараясь урвать жадными руками землю, что лежит под ногами людей, за широкими спинами которых неудержимо встает солнце!
Почему все пошло не так, как планировалось? Потому ли, что Третий рейх так и не раздобыл недостающие кусочки магической головоломки, которую его офицеры искали в военной Финляндии? Потому ли, что Копье судьбы так никто и не смог поднять? Хотя лежало, лежало на столе, тяжелое, будто вдавленное в камень… только руку протяни. Но нет, там и осталось, неведомо как попавшее под Вевельсбург, да там и похороненное под замком. Потому ли, что русские в финской гонке явно успели первыми, хотя никаких подтверждений тому, что эти дикари сумели воспользоваться руной, не было?
Или просто русский солдат, плюнув да помянув немца по матери, поднимался из окопа в самоубийственную атаку… Или просто матрос, закусив до зубовной боли ленточки бескозырки и свято веря, что в бушлате смерть не берет, бросался со связкой гранат под танк… Или просто летчик, когда уже пылал бензобак, направлял свою машину туда, где метался в ужасе враг, и держал штурвал до последнего…
Не за деньги. Не за идею или приказ, и даже не особенно‑то веря в вечную жизнь, а потому что – иначе нельзя!
Потому что по‑другому просто не бывает.

77

Фон Лилленштайн вздрогнул, открыл глаза и понял, что умудрился задремать. Забавно. От смерти его отделяет только несколько часов, а он спит, вместо того чтобы изводить себя страхом и сожалениями.
Генрих усмехнулся.
В этом смысле храпящий капрал оказался умнее всех. Он проспит самое ужасное время – ожидание казни. Которая сама по себе не так уж и страшна. К смерти быстро привыкаешь.
Штандартенфюрер осмотрелся. Ничего не изменилось. Все так же скучали неподалеку часовые. Все так же маялись пленные немцы.
Генрих прикрыл глаза. Прислушался. 
Тишина. Только обычный шум. Шепоток сновидений. Отголоски чьих‑то мыслей. Человеческих? Не важно, главное, бормотание молитвы утихло.
Фон Лилленштайн закрыл глаза, чувствуя, как дрожит все внутри. Как болит простреленное плечо. Как тяжелыми толчками кровь поступает к онемевшим, перетянутым рукам. Потом ощущения стали острее, глубже. Вот уже шею трет воротник. Вот ткань рубашки, ранее такая легкая, грубо касается кожи. Еловые иголки впиваются в ноги. Невыносимая вонь людских тел душит, забивается в ноздри. Отвратительно! Мерзко! Свет от костерка, ранее такой невозможно тусклый, теперь пробивается через закрытые веки и ранит глаза. Генриху показалось, что мир взорвется, если с ели упадет на землю шишка или кто‑то чихнет. Дрожал каждый нерв, каждая жилка.
Вот он уже слышит, как деревья, огромные великаны, тянут из земли соки, гонят воду от корней к листве.
Невыносимо зудела кожа, умирая и обновляясь…
Состояние Лилленштайна было близким к обмороку. Но именно это и было ему нужно. Отогнать сознание как можно дальше от тела, ставшего таким неуютным, таким отталкивающим. Нужно было заставить сознание отключиться, забыть о теле… чтобы почувствовать .
Где‑то неподалеку чья‑то беспокойная душа мучилась и страдала. Билась, разрывалась от желаний, от неутоленной жажды жизни, от невысказанных слов. Где‑то совсем рядом! Нужно только потянуться  к ней, коснуться  ее. Она там! Она боится!
Вот, еще немного…
Фон Лилленштайн нащупывал дорогу в темном, всегда темном пространстве, двигаясь как слепой, на ощупь, прислушиваясь к загадочному миру, которого нет. Под ногами была уже не игольчатая прель. Нет. Лишь колыхалась мутная взвесь и иногда проглядывали переплетенные, белые, как слепые черви, корни деревьев. А где‑то рядом угадывался провал, огромный колодец, из которого ощутимо веяло холодом. Но цель Генриха была в другом месте.
Дышать стало невыносимо трудно. Он сделал шаг… Еще…
Вот он!
Из темноты на штандартенфюрера смотрел урод. Его черты не вызывали страха, только брезгливое, физиологическое омерзение.
– Ты мне нужен! – сказал Генрих. – Служи мне!
И урод повиновался. Потому что иначе не умел.

78

Связанные руки невыносимо ломило. Дышать было нечем. Горло скрутила жесткая судорога.
Фон Лилленштайн закашлялся, захрипел. Выгнулся дугой.
– Господин штандартенфюрер! Вам плохо? – забеспокоились пленные. – Позовите охрану!
– Думаешь, они чем‑то помогут? Это же русские!
Кто‑то попытался пододвинуться поближе. Кто‑то привстал. Но Генрих замотал головой.
– Сидите! – просипел он. – Все в порядке!
Солдаты видели в нем командира. А пока жив командир – жива и надежда. Хотя какая у них может быть надежда? Разве только на скорую смерть…
Генрих зашевелился, толкаясь ногами, сел поудобней, так, чтобы ствол дерева не давил на шею.
Сверхчувствительность прошла, и теперь по телу разлилась прохладная волна онемения. Опытные люди говорили, что в такие моменты есть возможность захлебнуться собственной слюной. Очень глупая смерть, если вдуматься.
Фон Лилленштайн восстановил дыхание, подождал, пока в горле перестанет першить. И прислушался. Как обыкновенный человек.
Шелест ветвей. Негромкие разговоры, кто‑то надсадно кашляет вдалеке. Сырая ветка потрескивает в костре.
И скрипит неподалеку веревка. Скрип… Скрип…
Генрих удовлетворенно кивнул. Теперь надо ждать.
Боль ушла, только немного кололо в затекших руках. После сверхчувствительности всегда следовал откат. Кожа уже онемела. Теперь приходил черед и других органов чувств. Перед глазами поплыл туман. Густой запах дыма куда‑то исчез. И мир начал тонуть в тишине.
Теперь надо ждать.
Лилленштайн вспомнил, как давным‑давно, в Берлине, он, будучи в гостях у какого‑то высокопоставленного балабола, затесавшись в свиту Зиверса, повстречался с интересным человеком. Как же его звали? Лейн… Эйн… Да! Точно. Айнцигер. Обер‑лейтенант… Имени Генрих не вспомнил. Он ясно видел этого офицера. Невысокий, крепкий, спокойный. Лыжник? Но имя выпало из памяти…
– Кажется, он пил арманьяк… – прошептал фон Лилленштайн, погружаясь в сон.
Скрип… скрип…

79

Обер‑лейтенант отсалютовал ему бокалом.
Согласно требованию хозяина дома все различия между званиями были стерты. И окажись на месте Лилленштайна хоть сам рейхсфюрер, отдавать ему честь строго запрещалось. В теории.
Понятно, что офицеры остаются офицерами даже в штатском. И заставить их не соблюдать субординацию не может даже, наверное, сам фюрер.
– Гиацинт Айнцигер, – представился обер‑лейтенант.
Лилленштайн сдержанно наклонил голову.
– Генрих фон Лилленштайн. У вас необычное имя.
– Причуда родителей, – сухо отозвался Гиацинт, и Генрих неожиданно почувствовал некоторую неловкость, представив, сколько раз за свою жизнь Айнцигер слышал эту фразу. – Я слышал, вы из команды Вюста.
– Да, наверное, так можно сказать.
– Тогда можно сказать, что мы с вами коллеги.
– Никогда о вас не слышал, – фон Лилленштайн удивленно поднял брови.
– Это не удивительно. Скорее всего, это наша с вами единственная встреча. Я завтра отправляюсь в Финляндию.
– По делам?
– Очень люблю лыжи, – Айнцигер пожал плечами. – А там сейчас очень холодно.
– В Финляндии дело идет к войне, – сказал Генрих, чувствуя себя очень глупо. Обер‑лейтенант не мог не знать, что за каша варится в карельских лесах.
– Полагаете, у советской России есть шансы?
– Трудно сказать. Финны хорошо укрепились. Это вам не Мажино…
Айнцигер усмехнулся.
Через некоторое время лед отчуждения между ними истончился. Они стали говорить более свободно.
– …после того как мы вскрыли те могильники, проклятие не оставляет Альтмана ни на минуту.
Фон Лилленштайн смеялся, прикрывшись ладонью. Лицо его покраснело, из глаз текли слезы.
– Что, неужели все так плохо?
– Хуже, чем вы можете себе представить! – Айнцигер ответил с совершенно серьезным лицом, отчего у Генриха буквально начались колики. – Он не слезает с горшка.
Лилленштайн отвернулся, скрывая смех. На них уже начали оборачиваться.
– Прекратите! – взмолился Генрих. – Я сейчас лопну!
– А представьте, каково Альтману…
Генрих представил и затрясся.
– Но это же смертельно, черт возьми! Нельзя же все время…
– Генрих, неужели вы думаете, что для древних фараонов есть что‑то невозможное? Это же духи! Я всерьез считаю, что вместо танков нам надо серьезно изучить этот казус. Представьте французских солдат, пораженных таким проклятием. Представьте линию Мажино, их бункеры…
Лилленштайн застонал.
– Хотя, конечно, принимать капитуляцию у генералов, которые не могут отойти от уборной и на пару шагов, несколько неудобно.
Генриха снова скрутил приступ хохота.
Айнцигер наслаждался произведенным эффектом. Было видно, что он оттачивал эту историю, где каждая подробность, каждая деталь играла свою важную роль.
Когда Лилленштайн немного успокоился, обер‑лейтенант снова отсалютовал ему бокалом. Генрих поддержал. Они выпили.
Вскоре оба решили выйти подышать на балкон. На улице было тепло. Где‑то далеко за деревьями парка горели фонари. Было видно, как там прохаживаются полицейские.
Из открытых дверей за их спинами доносились музыка и женский смех.
– Хорошее себе гнездышко свил этот фон Лоос, – заметил Лилленштайн.
– Да, – Айнцигер всей грудью вдохнул влажный ночной воздух. – Скажите, Генрих, вы верите в предчувствия?
– Во что?
– В предчувствия.
– Нет.
– Завидую.
– А вы верите? – Лилленштайн повернулся к обер‑лейтенанту.
Тот пожал плечами и непонятно ответил:
– У меня нет другого выбора. Мне почему‑то кажется, что мы больше не увидимся. А в предсказания вы верите?
– Вы слишком много выпили, Гиацинт.
– Не без этого. Но я хочу сделать вам подарок. И можете думать, что это просто с перепою.
– Валяйте.
– Если вы когда‑нибудь повстречаете человека с камнем на сердце, бегите от него без оглядки. Или убейте сразу.
Фон Лилленштайн фыркнул. Айнцигер непонимающе посмотрел на него. Генрих рассмеялся.
– Черт побери, Гиацинт! Это похоже на дурной рассказ, из газетенки, что продают на Пренцлауер‑Берг. – И он повторил грозным голосом: – Если вы повстречаете человека с камнем на сердце… После истории о несчастном Альтмане это звучит смешно.
– Пожалуй, вы правы, – Айнцигер улыбнулся. – Я много выпил. Арманьяк довольно непростой напиток. В такие моменты я бываю либо весел, либо до смешного серьезен.
– Смотрите, что происходит, – фон Лилленштайн кивнул в сторону парка.
– Странно…
Света фонарей уже не было видно. Деревья разрослись. Вытянулись вверх, стали гуще. Обступили их со всех сторон! Их ветви опустились ниже, схватили двух немецких офицеров, стиснули. Генрих хотел закричать, но не смог. Руки немилосердно скрутило за спиной, до боли! И он стал падать, падать вниз, с балкона на землю, усыпанную прелыми иголками…
Где‑то сзади что‑то кричал Айнцигер, но Генрих не слышал его. Он падал… падал…
Скрип… скрип…
В ночном воздухе что‑то громко треснуло. Фон Лилленштайн вздрогнул и проснулся.

80

В ночном сыром воздухе звонко оборвалась гитарная струна.
Колька вздрогнул, проснулся. Кто‑то крепко держал его за руку. Парнишка заметался, еще не стряхнув с себя сонное оцепенение.
– К генералу беги! К генералу! Давай, мальчик, давай! Беги!
Наконец Колька сообразил, что за руку его ухватил Лопухин.
– Дядя Ваня!
– Беги, Колька, беги к генералу!
Лопухин хрипел, глаза на исхудавшем лице таращились жутко. Рот ввалился.
– Давай, быстро! Беда может быть! – Он толкнул парнишку к выходу.
Колька отскочил назад, споткнулся о пенек, служивший табуреткой. Едва не упал. А когда снова повернулся к Лопухину, тот лежал как ни в чем не бывало, с закрытыми глазами. Только руки цепко сжимали не то камень, не то железку, что принес давеча Болдин.
Колька растерянно огляделся. Тяжелые спят. На столе чадит артиллерийская гильза, приспособленная под светильник.
Может, почудилось? Привиделось со сна?..
Паренек сделал пару шагов к выходу. Потом остановился. Осторожно вернулся назад. Наклонился над Лопухиным, прислушиваясь к его дыханию.
Иван дышал ровно. Как обычно.
Только чувствовалось что‑то… Особое. То, что не объяснить никакими словами. То, что отличает живого от мертвого, человека спящего от человека без сознания.
Колька сорвался с места и исчез в ночи.
Он бежал через лагерь, от костра к костру, рискуя налететь на дерево, закрывая лицо ладонями от низких веток. Кто‑то окликнул его… или показалось? Парнишка не останавливался.
На полном скаку он проскочил кухню. Перемахнул, по‑заячьи поджимая ноги, через широкую скамью. Едва не налетел на куривших в темноте красноармейцев.
– Эй, малец!
– Куда это он?..
Дальше, дальше! Колька обогнул поленницу дров.
Еще немного!
И тут под ноги что‑то подвернулось. Парнишка споткнулся, запрыгал на одной ноге, пытаясь сохранить равновесие, но ботинки скользнули по жидкому. Колька упал. В ноздри ударил мерзкий запах.
Паренек перекатился. Оперся руками и огляделся. В неровном лунном свете он увидел большую темную колоду, разлегшуюся посреди тропинки. Колька пододвинулся ближе…
На земле лежал боец. Выпученные, налитые кровью глаза, вывалившийся язык. И страшно разорванный рот. Залитая темным гимнастерка.
Колька отшатнулся. Замер.
Темнота вдруг сгустилась вокруг. Сжалась. Обступила со всех сторон.
Колька зашарил руками по земле в надежде подобрать палку. Но ладони наталкивались только на непонятные склизкие комочки.
– Господи, – прошептал Колька. К горлу подкатила тошнота. Сглатывая обильную слюну, парнишка пополз в сторону и остановился, только когда уперся спиной в ствол дерева.
Там он замер, прислушался.
Где‑то в темноте раздавались приглушенные, чавкающие звуки. Будто кто‑то жевал жидкую кашу огромным ртом.
Колька осторожно, сам не понимая зачем, пополз на звук. Несколько метров он, прижимаясь к земле, полз на брюхе, потом приподнялся… Пальцы наконец нащупали палку.
Луна зашла за тучу. Теперь вокруг царила непроницаемая чернота.
Колька замер. Звуки раздавались все ближе и ближе. И вот кто‑то тяжелый, шатаясь, протопал мимо.
«А чего я на помощь не зову?» – удивился парнишка. Но все слова будто выскочили из головы. Казалось уже, что нет вокруг ничего. Только лес, тьма и чавкающая тварь, что ходит кругом. Натыкается на деревья. И жрет, жрет, жрет!!!
Колька зажмурился, сжался в комочек и втянул голову в плечи.
«Пройдет! Пройдет мимо! Обязательно пройдет! – билось в голове. – Только бы не наступил…»
Совсем рядом хрустнул сучок. Выкатилась из темноты еловая шишка, ткнулась острыми крылышками парнишке в щеку. В нос ударил мерзостный запах… Колька прекратил даже дышать. Ему показалось, что в груди остановилось сердце.
Сколько он лежал в этой темноте, прежде чем позволил себе открыть глаза?
Рядом никого не было. Чтобы это понять, совсем не обязательно было прислушиваться или всматриваться во мрак ночного леса. Когда рядом ходила тварь, это ощущалось всем телом. Каждым напряженным нервом.
Колька расслабил сведенные судорогой плечи. Вытянул ноги. Приподнялся.
Шатер Болдина был где‑то недалеко, и теперь паренек не бежал. Он осторожно шел вперед, прислушиваясь и ощупывая тропинку перед собой длинной палкой.
Быстро бегущие по небу облака то погружали мир во тьму, то снова заливали все вокруг синеватым, холодным светом луны. Колька, перебегая из тени в тень, приближался к небольшому костерку, что горел напротив входа в генеральский шатер. Тишина. Даже красноармейцы, что сидят вокруг огня, молчат.
Наличие часовых слегка успокоило паренька. Он пошел смелее, уже в полный рост. Намереваясь выйти к костру и все рассказать. А там уж пусть думают!
В конце концов, мог и медведь забрести на территорию. Кто его знает, что за тварюга шастала в темноте.
Колька этой мысли обрадовался. Зверь! Медведь! Ведь мог же. Он припомнил, как когда‑то давным‑давно, чуть ли не в другой жизни, мужики в деревне приволокли на санях убитого шатуна. Здоровенная пасть, бурая свалявшаяся шерсть и глаза, мертвые, но полные злобы и какой‑то неустроенной тоски. Медведь долго терроризировал окрестности и, как говорили тревожным шепотком все бабы, попробовал сладкого мяса. Что за «сладкое мясо», Колька тогда не знал…
Он подходил все ближе и ближе. Уже не таясь. Костер давал достаточно света.
Солдаты сидели, не шевелясь. Трое. Одинаково опершись на винтовки и опустив головы.
«Дрыхнут, что ли? – подумал Колька. – На посту…»
– Эй, – позвал он. – Спите?
Никто не пошевелился. Парнишка подошел ближе. Совсем близко…
И только тут почувствовал стоявшую в воздухе горькую вонь. У одного из бойцов тлели сапоги! Колька рванулся было к костру, сгорят ведь, но вдруг остановился как вкопанный.
На груди у солдата, сидевшего к парнишке лицом, расплывалось темное пятно.
– Эй… – Колька поразился тому, насколько жалко звучал его голос.
И вдруг почувствовал…
По спине пробежала волна мурашек. Каждый волосок на теле зашевелился, встал дыбом. В колени вступила мерзкая, колкая дрожь.
Не было слышно ни звука. Только костерок потрескивал равномерно, обыденно. Но Колька точно знал: кто‑то стоит сзади. Совсем близко.
Парнишка, чувствуя, как слабеют ноги, медленно, осторожно повернул голову.
В пяти шагах от него, около дерева, стоял человек. Черная фигура на фоне темного леса. Никакой не медведь, не зверь… Колька отступил к костру. Человек сразу же сделал шаг вперед. Отсветы огня упали на его лицо… И Колька шарахнулся назад, споткнулся, опрокинулся на спину, перекатился. А когда вскочил, рядом никого уже не было.
Только один мертвый боец от толчка упал лицом вперед. В костер.
Парнишка кинулся в палатку.
– Товарищ генерал!
Болдин вскочил из‑за стола. Он, кажется, заснул прямо над картой. В его руке мигом оказался пистолет.
– Что?!
Колька подскочил вплотную, спрятался за спину генерала. И, указывая в сторону входа, заголосил:
– Там! Там!..
Болдин передернул затвор. Отвел руку в сторону, тихо, мол.
– Успокойся. Что случилось?
Но Колька только головой мотал и все показывал на дверь.
– Часовые где?
Не добившись ответа, генерал осторожно двинулся к выходу. Колька следовал за ним, вплотную прижавшись к его спине.
Болдин на миг замер, потом рывком распахнул полог и выскочил наружу. Мигом оценил положение, поднял пистолет вверх и уже раскрыл было рот, но тут из темноты бросилась на него черная страшная тень.
Колька взвизгнул и метнулся в сторону.
Все происходило так быстро, что парнишка ничего не успел понять. Он даже не отдавал себе отчета в том, что делает. Покатился по земле сбитый с ног Болдин, но пистолета не потерял, наоборот, откатился подальше, приподнялся на одно колено. Его противник, словно на пружинах, вскочил на четвереньки, сжался в тугой комок и распластался в полете, целя вытянутыми руками с растопыренными пальцами‑когями Болдину в лицо. Генерал вытянул пистолет перед собой и, как в тире, в упор расстрелял нападавшего.
Бах! Бах! Бах!
Колька видел, как дергается от ударов пуль тело чужака, как ломается полет черной твари, как отбрасывает ее назад. Ни одна пуля не прошла мимо. Но незнакомец снова встает, снова поднимается…
Парнишка, сам не осознавая, что делает, схватил головню и бросился к Болдину.
Тварь уже навалилась на генерала, подмяла, сжимая горло, давя крик. Колька пулей подскочил ближе, вплотную, чувствуя мерзкий гнилостный запах, ткнул пылающими углями прямо твари в лицо. В вывалившийся синий язык. В мутные бельма глаз. В мертвую, мерзкую плоть висельника, с шеи которого свешивалась перетертая, лопнувшая веревка…
– Н‑на!!!
Мертвец подскочил, казалось, метра на два. Он обхватил лицо руками, заметался, а парнишка загородил собой Болдина, выставив перед собой факел. Головня, неожиданно разгорелась сильнее, зло треща и стреляя искрами!
– Тревога! – заголосил Колька. – Тревога! На генерала напали!
Отовсюду уже бежали люди. В ночном лесу слышались крики.
Черная фигура мертвеца метнулась в сторону кустов. Он с хрустом вломился в них, побежал, тяжело топая…
Колька опустил головню. Тяжело хрипящий Болдин приподнялся на одно колено, дернул парнишку к себе и прохрипел в лицо:
– Никому! Понял?! Никому!
Колька часто закивал.

81

Когда Колька вернулся в лазарет, Лопухин сидел на кровати.
– Дядя Ваня! – Парнишка кинулся к Ивану. – Дядя Ваня, вы как?
– Успел? – спросил Лопухин, обняв Кольку за плечи.
– Да! А откуда вы узнали? Там… – Парнишка запнулся, вспомнив наказ генерала никому не говорить. Он никак не мог решить, касается ли этот запрет Лопухина.
– Есть хочу, – вздохнул Иван. – Покушать бы… Сколько времени?
– Утро уже. Мы там стрельбой весь лагерь всполошили. Солдаты по следу пошли, но ничего не обнаружили.
– Сбежал?
– Да. Убег… – Колька кивнул. – А я вам сейчас принесу чего‑нибудь! Каши хотите?
– Каши? Хочу. Мне б еще встать…
– Ой, а наверное, нельзя…
Но Лопухин уже слезал с кровати.
– Помоги‑ка…
Колька быстро подхватил Ивана под руку, но того не держали ноги. Лопухин покачнулся, колени подломились, и он рухнул на пол.
– Черт!
На пороге показалась встрепанная Лиза.
– Коль, а чего стреляли? Суета такая… – Она увидела упавшего Ивана. – Кто разрешил?!
Лиза помогла Лопухину взобраться на кровать. Попыталась снова уложить, но Иван уперся.
– Хватит, належался уже. Вся спина болит.
– А все‑таки надо прилечь! У вас еще слабость! – Лиза мягко, но настойчиво укладывала Ивана. – Полежите немного, сил наберетесь, снова сядете…
– Да не могу я уже…
– Надо…
– Колька, скажи ей! – взмолился Иван.
– Что сказать‑то?
Лопухин подтянул парнишку к себе и что‑то прошептал на ухо.
– А‑а‑а… – протянул тот и бесхитростно отрапортовал: – Теть Лиз, ему по нужде.
Иван кашлянул.
– Ну и что? – после долгой паузы спросила медсестра.
– Ну, как… Стесняется, – непринужденно пояснил Колька.
– Ха, – Лиза всплеснула руками. – Можно подумать, я чего‑то там не видела, пока он без сознания был!
Мужчины затихли.
Лиза покраснела, возмущенно фыркнула и вышла. Колька побежал в угол за банкой, служившей в лазарете уткой.
Когда все закончилось, Иван с тяжелым вздохом откинулся на кровать.
– Как все усложняется… – Он прикрыл глаза.
– Дядь Вань, не засыпайте, – попросил Колька. – А то вдруг опять не проснетесь…
Лопухин улыбнулся.
– Нет. Теперь проснусь. Обязательно. Я теперь долго жить буду… – Он дотронулся до чего‑то на груди. – Ты вроде кашу обещал?
– Да! Я сейчас!
Колька выбежал наружу. Вскоре он вернулся с полным котелком ароматной горячей перловки с кусочками мяса и двумя ломтями хлеба. По всему лазарету разлился непередаваемо вкусный аромат, мигом перебивший медицинские запахи. Лопухин почувствовал, как заурчало в животе.
– Сколько я провалялся? – пробормотал он с набитым ртом, каша оказалась горячей. Иван обжигался, дул, но глотал густую перловку с неистовым удовольствием.
– Долго. Тут чего только не было, – Колька развел руками. – Вы кушайте, я потом все расскажу. Сейчас лагерь снимается. Уходим на другое место…
– Да? – Иван забеспокоился. – А я как же? Мне ж на ноги надо тогда…
– Да вы не беспокойтесь, понесут! Как падишаха, на носилках! – Колька рассмеялся.
– Какого такого падишаха?
– Ну, знаете, как в сказке… – Парнишка заулыбался, и Иван неожиданно понял, что, несмотря ни на какие ужасы, на смерть и страх, перед ним сидит ребенок.
Лопухин смущенно кашлянул.
– Раз как падишаха, то ладно… Но на ноги мне, однако, надо. А то привыкну на носилках кататься. Ты мне лучше расскажи, как я тут оказался?
– После того, как из сарая выбрался, я в лес дернул. А там меня ребята дяди Степана подхватили. Я в яму свалился, а они меня нашли.
– А дядя Степан – это кто?
– Партизан, – ответил Колька. – Они с товарищем генералом уже давно. А дальше…
Полог палатки широко распахнулся. На пороге стоял Колобков.
– Лопух!
– Колобок!
Дима кинулся к Лопухину. Обнял.
– Ну, ты отдохнул!
– А ты похудел!
Иван смотрел на Колобкова и не узнавал. Всегда импульсивный, что называется, с шилом в заднице, сейчас Дима выглядел более замкнутым, сдержанным. Словно огонь, который полыхал внутри его, не угас, но больше не слепил, не освещал все на многие метры вокруг, а просто горел, выделяя теперь больше тепла, надежности. Лопухин вдруг с некоторым сожалением понял, что Колобкова настигло задержавшееся неведомо где взросление. Дима уже не стремился «повоевать, пока есть с кем», не гонялся за слухами. У него появилась цель. Самая важная, главная. И он готов был сделать все, что только можно, чтобы достичь ее. А если судьба сложится так, что сделать этого он не сумеет, так пусть другие дойдут и достигнут. И коли помянут его, Колобкова, добрым словом, стоя на развалинах рейхстага, то и будет ему, Димке Колобку, от этого счастье. Где бы он на тот момент ни был. Хоть бы и не жив совсем.
Оказывается, люди взрослеют не по годам, а просто когда придет срок.

Немцев расстреляли быстро и хладнокровно.
Последовала команда:
– Auf!!!
Штурмбанфюрера отвели в сторонку. Он мотался, как пьяный, и едва передвигал ноги. Бородатый мужик в потертой шинели со споротыми петлицами гаркнул:
– Целься! Пли!
После грохота выстрелов в лесу на какой‑то момент стало тихо.
Фон Лилленштайн уходил вместе с партизанами. Ему на время развязали руки. Дали поесть. И погнали вслед за телегой, как корову, привязав веревкой.
Об убитых товарищах он не думал. Более всего Генрих жалел, что его не пристрелили вместе со всеми.

82

Лопухина пришлось нести, несмотря на его вялые протесты. Идти он не мог. Фактически он провалялся без сознания чуть меньше месяца. За это время, несмотря на усилия Лизы, произошел стремительный регресс мышц. Иван ослаб, ноги едва держали его, а в правом колене поселилась ноющая боль. Лиза говорила, что это пройдет, надо просто не тревожить ногу, больше лежать и разминать связки.
Иван возмущался. Говорил, что уже дыры на спине пролежал. В редкие моменты привалов пытался вставать и ходить. В этом ему активно помогал Колька.
Оказавшись в большой, сложно устроенной воинской части, которой являлся партизанский отряд генерала Болдина, Лопухин снова почувствовал себя репортером. Он выпросил у Колобкова блокнот и в первую очередь интервьюировал самого Колобка, скрупулезно записывая все события, которые происходили во время его, Ивана, отсутствия. У него появилась острая потребность накапливать знания, узнавать, собирать рассказы, истории. Записанное Лопухиным не было похоже на репортаж. Казалось, что он собирает материал для книги, большого исследования всех тех людей, что окружали его. Людей простых и вместе с тем особенных. Людей, для которых ценность собственной жизни не являлась краеугольным камнем существования. Потому что у них были другие ценности. Более значимые, чем жизнь. Высшие! Почему? Откуда они взялись? Для чего скромный крестьянин из колхоза, едва‑едва сводящий концы с концами, берет в руки дедовский обрез, плюет на обещания сытой жизни в немецком Ordnung и уходит в лес, подвергает свою жизнь угрозе? Чего он ищет? Что защищает?
Иногда Ивану казалось, что эти записки он делает не для себя, не для редактора газеты и даже не для грядущих поколений. Будто нечто внутри его, до того скрытое и немое, теперь требовало ответа на странные, одновременно понятные и неясные вопросы. Зачем вы здесь? Почему рискуете жизнью? Почему не сидите в тепле, на печи? Почему?
Пройдет, наверное, лет шестьдесят, и новое поколение позабудет ответы на эти вопросы, такие наивные и такие сложные. И тогда далеко за границей страны, бывшей некогда великой, вздрогнет и зашевелится Зверь, его жадные ноздри потянут воздух, ловя ароматы гнили и разложения… Что будет с этой землей, когда Зверь снова приблизится к ее границам, протянет жадные лапы к душам людей, к их богатству и их жизни? Что сделают они? Какие ответы они найдут для себя, какие оправдания?
Периоды активности сменялись у Лопухина периодами тяжелой, изнурительной слабости. Он часами лежал на носилках в полубессознательном состоянии, находясь между сном и явью. В эти моменты мир для Ивана становился совсем призрачным, даже прозрачным. Вещи материальные, реальные теряли свою основательность, массивность. Через них просвечивали предметы и явления, которые еще только будут существовать, а может быть, уже никогда не повторятся… Иван видел лес, величественный, древний. Лес, где корни никогда не видят солнца, а воздух тяжелый и влажный. Лопухин видел этот лес глазами странных, небывалых зверей или даже существ, которым нет названия, потому что они никогда не жили рядом с людьми. К нему приходили люди, с которыми он, казалось, уже давно распрощался. В полубреду Иван разговаривал с ними. Спрашивал о чем‑то, но, очнувшись, уже не мог вспомнить ответов, и даже того, отвечали они ему что‑либо или нет.
Партизаны жалели Лопухина, полагая, что тот бредит из‑за последствий тяжелой контузии. Но как‑то раз Иван очнулся от бреда в глубочайшем волнении. Он требовал отнести его к Болдину, сам порывался встать и дойти до генерала. Лопухин поднял такой шум, что к нему подошел Верховцев.
– Что же вы, Иван Николаевич, расшумелись? – Дело было под вечер. Позади был тяжелый многодневный переход через топкое болото. Бойцы вымотались и засыпали прямо на ходу. – Иван Васильевич тоже не железный, спит.
– Поднимай, поднимай бойцов, Вова! – тяжело заговорил, почти закричал Лопухин. – Всех! Из последних сил пусть!!!
Верховцев от такого нарушения субординации даже слегка опешил. Потом прокашлялся, поправил и без того идеально затянутую портупею.
– Не понял, Иван Николаевич… В чем дело? И потом, давайте без панибратства. Вокруг нас солдаты, а мы не в ресторане.
Но Лопухин и слышать ничего не хотел. Он требовал, чтобы его отнесли к Болдину. Просил, чтобы Верховцев сам, если генерал не может, поднимал красноармейцев и уводил их дальше.
– Летят уже! Летят! – все громче и громче кричал Лопухин.
– Плохо дело…
К ним подошла Лиза.
– Лизонька, – обратился к ней Верховцев. – Плохо смотрите за пациентом. Бредит. Солдат тревожит. Не хорошо.
– А что я сделаю? – Лиза развела руками. Бледная, с ввалившимися глазами, она больше напоминала тень, а не человека. Переход всем дался не просто. – Морфия нет. Водкой напоить разве что…
– Делайте что хотите, но надо товарища военкора успокоить. Иначе нехорошо получается.
– Летят! Бомбы! Бомбы летят! – закричал Лопухин, выгибаясь на носилках. Пара крепких бойцов с трудом удерживала его легкое, худое тело, в которое, казалось, вселились бесы. – Уводите!
Вдруг Иван резко обмяк. И заплакал.
Этот переход напугал Верховцева больше, чем предыдущая истерика. Тяжело вздохнув, он двинулся к костру, около которого сидя спал Болдин.
– Гхм… – Владимир Филиппович деликатно кашлянул. – Товарищ генерал…
Но Болдин спал. Тогда Верховцев потряс его за плечо.
– Товарищ генерал!
– Да! – Болдин вздрогнул, тут же, одним движением, поднялся на ноги. – Что?!
– Там… Простите, товарищ генерал, но там наш старший политрук, военкор Лопухин… Как взбесился. Требует вас. И чтобы вы срочно уводили дивизию подальше от этого места.
– Чем мотивирует?
– Ну… – Верховцев замялся.
– Говорите‑говорите, Владимир Филиппович. Что вы как девка на выданье?
– Бомбы, говорит, летят.
– Так и говорит?
– Так точно. И плачет. Истерика, наверное. – Верховцев чувствовал себя ужасно. Ему было одновременно стыдно и тревожно. Идиотское это чувство никак не сочеталось с огромным жизненным опытом Владимира Филипповича, а уж повидал он разного на своем веку порядочно.
Болдин застегнул верхние пуговицы гимнастерки. Затянул ремень.
– Ведите.
Когда они подошли к Лопухину, тот снова был в состоянии, близком к бессознательному, и только тихо бормотал что‑то на, казалось, совершенно незнакомом языке.
– Плохо дело, – сказал Верховцев. – Голову отбили. Я такое видел в финскую…
Болдин вздохнул. Подсел к Лопухину, прислушался. Потом положил руку ему на грудь. Позвал:
– Иван Николаевич… Ваня…
И Лопухин вдруг отозвался:
– Да? – Голос у него был спокойный, будто бы отрешенный. Нездешний.
– Что там, Ваня? Летят?
– Летят, – подтвердил Лопухин. – Летят.
– Как? Как нашли?
– Когда по болоту шли. «Рама» над лесом кружила. А сейчас огни… огни из деревни… видать… – Его голос становился все тише и тише. Будто он уходил куда‑то все дальше и дальше. – И полковник… полковник… мундир…
Иван закатил глаза, дернулся. Лиза потрогала пульс.
– Живой…
Лицо Лопухина расслабилось. Губы растянулись в удивительно добрую, детскую улыбку.
– Спит.
– Какой полковник? Откуда полковник? Голову отбили, – неуверенно повторил Верховцев. – В финскую я видел. Старуху одну… тоже бормотала.
– Поднимайте людей, Владимир Федорович, – Болдин встал. – Поднимайте людей…
– Да как же?.. – Верховцев только руками развел.
– Как? – Болдин резко повернулся. – По тревоге!
Ровно через час лес неподалеку от деревни Малые Топляки, что стоит на самом краю огромного торфяного болота, был перемешан с землей массированным ударом немецкой авиации. Огромные вековые деревья размолотило бомбами в щепу. По окрестным территориям отработала немецкая артиллерия.
Лопухин пришел в себя на следующий день к полудню. Но отношение к нему красноармейцев сильно изменилось. Словно невидимая стена выросла между военкором и остальными бойцами. Люди относились к нему настороженно, словно из прежнего человека, вызывающего сочувствие и понимание, он вдруг превратился в нечто иное, не отталкивающее, но чужое…
Странное.

83

Лилленштайна во время переходов никто не трогал. Его регулярно кормили. Охрана к нему уже привыкла и относилась по‑человечески. На привалах ему развязывали затекшие руки. Генрих, в свою очередь, попыток к побегу не устраивал. Он в любом случае не знал, в какой точке этих бесконечных лесов находится. Да и удобного случая никак не представлялось.
За день партизаны проходили невероятные расстояния. Казалось, что эти наполовину одичавшие люди не знают усталости и валятся с ног только потому, что поступил такой приказ. Лилленштайн, вынужденный идти со связанными впереди руками, выматывался основательно. К вечеру он падал около телеги, к которой был привязан, и там же засыпал. Иногда охрана будила его, чтобы сунуть в онемевшие ладони горячий котелок с извечной осточертевшей кашей. Генрих вяло ел, запивал водой, изредка чаем, и проваливался в пустой черный сон, который люди несведущие ошибочно сравнивают со смертью.
Иногда к Лилленштайну приходила медсестра, осматривала руку, накладывала новые бинты.
Но больше всего Генриха тревожило другое. Он чувствовал себя так, будто его накрыли колпаком. Тяжелым, глухим, черным и непроницаемым. Он не слышал. Не чувствовал . Будто закрылась дверка в мир, которого нет. Будто он неожиданно стал обыкновенным человеком. Таким же, как и все остальные. Это действительно пугало.
Каждый раз на привале Лилленштайн закрывал глаза и пытался, пытался… Но тщетно. Темнота под закрытыми веками оставалась просто темнотой. А в уши лезло все, что угодно. Комары, болтовня конвоиров, конское ржание. Но только не то, что нужно. Для звуков души Генрих был глух.
Только один раз он уловил какое‑то присутствие . Но удержать его при себе не смог. Лилленштайн чувствовал: кто‑то ходит рядом. Совсем неподалеку. Но поймать его волну не сумел.
Не получалось даже позвать  на помощь. Генриху казалось, что он потерял все силы. В конечном итоге он даже не знал, жив генерал или нет. Удалось ли задуманное?
Его сомнения развеялись, когда после на удивление короткого дневного перехода его подняли конвоиры и повели через весь лагерь, где уже раскладывались костры и обустраивались места для ночлега.
«На допрос», – решил Лилленштайн. И не ошибся.
Живой и здоровый Болдин сидел у костра.
– Не надумали поговорить, полковник? – спросил генерал.
– Маловероятно, что я смогу рассказать вам что‑то новое. – Лилленштайн осторожно растирал кисти рук, с которых совсем недавно сняли тугие веревки.
– Ничего другого я и не ожидал. Но спросить должен был. Я сейчас задам вам пару тем, для размышления. И передам в теплые руки товарища Верховцева.
– Бессмысленно.
– Посмотрим, – Болдин пожал плечами. – Вы сделали несколько очень некорректных шагов со своей стороны. Поэтому я считаю свои руки развязанными.
– Что вы имеете в виду? – Лилленштайн усмехнулся.
– Видите ли, я человек до определенной степени моральный. Настолько, насколько это возможно для человека военного. Вы понимаете?
– Вполне.
– Так вот, если ваше покушение на мою жизнь я еще могу понять и, как военный человек военному человеку, даже простить, то методы, которые вы избрали для достижения своей цели… – Болдин хрустнул пальцами. – Я полагаю в высшей степени аморальными. А следовательно, считаю себя свободным в выборе средств и методов для получения информации.
Генрих открыл рот, чтобы возразить, но генерал его опередил:
– Только не нужно говорить, что шастающий вокруг моей палатки висельник – это такая местная аномалия. Мы с вами взрослые люди, к тому же имеющие достаточные знания в определенных областях… скажем так, науки.
Лилленштайн хмыкнул.
– Ну, в происшедшем виновен не только я, но и вы. В конце концов, не я подвесил этого парня.
– В любом случае, я вызвал вас, полковник, затем чтобы поставить вас в известность относительно моих планов. Теперь с вами будут говорить на совсем другом языке.
Генрих коротко кивнул и заложил руки за спину.
– Но если вы все‑таки захотите поговорить, я жду. Меня интересует, безусловно, «Вечное пламя». Ваша роль в этой операции. Численность. Особенности… Все, что вы сможете рассказать. – Болдин повернулся и позвал: – Товарищ Верховцев!
– Здесь, – спокойно отозвался тот из темноты.
– Забирайте. Этот господин в вашем полном распоряжении.
Из ночного мрака вышла пара красноармейцев, из тех, которых Генрих еще не видел, и человек, во взгляде которого Лилленштайн не увидел ничего хорошего.
Во время следующего перехода Генриха положили на телегу. Идти он больше не мог.

– Что‑нибудь есть? – спросил Болдин, когда Верховцев подошел к костру.
– Немец крепкий, – Владимир Филиппович пожал плечами. – Но больше напоказ. Я таких знаю. Актер. Хотя подготовку прошел хорошую. Несколько раз сознание терял.
– Сам?
– То‑то и дело, что сам. Собой владеет. Хотя, конечно, и не полностью.
– Какой у вас прогноз?
– Разговорю, – ответил Верховцев уверенно.
– Хорошо, – было видно, что Болдину этот разговор, да и сама эта ситуация неприятна до крайней степени. – Не люблю я людей мучить.
Верховцев кивнул.
– Да. Дело гадкое. Но в нашей ситуации…
– Тоже знаю, – генерал недовольно отмахнулся. – Все понимаю. Если бы была возможность его через линию фронта переправить… Пусть бы специалисты разбирались. А теперь все самим, черт…
Он поднялся. Встал и Верховцев.
– Вы вот что, Владимир Филиппович, вы осторожно с ним. – Он поймал настороженный взгляд Верховцева. – Нет‑нет! Не подумайте, я не жалею. Давите! Давите его, гада, как можете. Но следите, чтобы он в ящик не сыграл раньше времени. Мы его тащить будем до самого прорыва. И при возможности через фронт перебросим. И сделаем это в любом случае, понимаете? С живым возни гораздо меньше. А если мы мертвеца станем с собой таскать, нас свои же солдаты не поймут…
Верховцев, не зная, как отреагировать, смущенно кашлянул.
– Иван Васильевич, неужели вы верите в эти побасенки?
– Какие?
– Ну, знаете, солдаты рассказывают всякое. Разные там черные сержанты, вечные полковники. Сказки же…
– Эх, Владимир Филиппович… Сказка ложь, да в ней намек. Неужели забыли? – Болдин засмеялся. – Этот полковник станет вам удивительные вещи рассказывать. А вы не верьте. Но чтобы мне все было доложено слово в слово!
– Так точно!
– Слово в слово! – снова повторил Болдин. – Не важно, во что верим мы. Важно знать, во что верит противник. Знать все его сильные и слабые стороны – наша задача. Понимаете?
– Кажется, да.
– Вот и славно, – Болдин вздохнул. – Хотя и не нравится мне это все.

Нещадно болело все тело. Каждая косточка. Старая, начавшая заживать рана. Голова. Натруженные в нескончаемом крике связки. Кажется, у Генриха было сломано ребро, по крайней мере, дышал он с болью, а поход в туалет обернулся для него едва ли не худшей мукой, чем ночной форсированный допрос.
К тому же ходить Генрих не мог. Теперь он лежал на телеге, вздрагивая и постанывая на каждой колдобине или корне. Тело бил озноб.
Высоко‑высоко проплывали ветви деревьев и иногда кусочки далекого голубого неба.
Но Лилленштайн был счастлив.
Впервые за несколько долгих дней он слышал. Измученное сознание само бежало от изуродованного тела. Бежало туда, куда только и знало дорожку. Вопреки неведомо откуда взявшемуся заслону. Бежало в мир, которого нет.

84

Как все это произошло, Жора не понял. Он вообще ничего не понимал теперь. Смутно, очень смутно вспоминался момент, когда жесткая колючая петля захлестнула горло, сдавила кадык, жестко вывернула шею, сдирая кожу… Что потом? Кажется, что‑то было. Но воспоминания об этом стерлись. Как уж он оказался в этом сумрачном, наполненном вязким туманом лесу, Жора понять не мог.
В бога он не верил. Так же как и в черта. В этом смысле советская власть казалась ему вполне подходящей. Потому что не заставляла верить. Ну, разве только в победу мировой революции и в коммунизм. Пришлым немцам на первых порах было не до религий. Они на скорую руку устанавливали власть и порядок и рвались к Москве, словно им там медом намазали.
Так что рассказать Жоре о смерти было особо некому. Деревенский батюшка большую часть времени пил и грозил карами небесными за то, что продали Русь‑матушку нехристям поганым. Ну и догрозился… Увезли его в крытом грузовике, вместе с другими врагами трудового народа. По удивительной случайности в список врагов попали все те, кто в свое время с Жорой был, что называется, не в ладах.
Так и жил Жора с пониманием, что после смерти ничего нет. Ни рая, ни ада. И похожа смерть на глухой, черный сон без сновидений. Когда закрыл глаза и как в пропасть ухнул. Ему казалось, что с этой нехитрой уверенностью помирать будет, когда срок придет, не страшно. Но все получилось, конечно же, не так…
Долго, очень долго Жора в тоске бродил вокруг своего изуродованного тела, покачивавшегося на ветру. Изредка шарахаясь от редких красноармейцев, что тенями скользили мимо, не замечая его, как живые не видят мертвых.
А потом стало происходить что‑то странное… И тогда он испугался.
Жора вдруг понял, что он уже не один в этих сумерках, тяжелых и беспросветных. Он понял, каким‑то другим, шестым чувством понял, что за ним идут! И кто‑то большой, могучий, страшный ищет его одинокую, затерянную в странном лесу душу. И найдет! Обязательно найдет! Как находит всех и каждого, в свой срок.
Жора в ужасе метался меж деревьями, не в силах уйти от своего медленно разлагающегося тела. Но сделать ничего не мог.
Поэтому, когда из тумана вышел Рыцарь и сказал: «Ты мне нужен!» – Жора пошел за ним. Он пошел бы за кем угодно, лишь бы оказаться как можно дальше от страшного холодного дыхания того, кто ищет…
Когда Жора умирал на виселице, это было мучительно.
Но рождаться заново было куда как хуже!
Невероятных страданий стоило ему перетереть веревку и снова встать на ноги. Но боль была ничем по сравнению с муками голода. Мертвое тело разлагалось, остановить этот процесс было невозможно. От этого Жоре казалось, что он поедает сам себя и желудочный сок разъедает его изнутри. Это кошмарное, сводящее с ума чувство стихало, только когда бывший полицай сам поедал кого‑нибудь. В эти минуты он чувствовал, как слабеет боль, как к истерзанным мышцам возвращается покой. Но ненадолго!
И все равно Жора был счастлив тем, что жив. Пусть таким, немыслимым, кошмарным, образом он избегал участи неизмеримо худшей…
Как выяснилось, пивший до самой смерти деревенский поп врал совсем немного, когда расписывал ад…
Все испортил мальчишка! Чертов, проклятый мальчишка! Из‑за него все и случилось! Все – виселица, смерть, муки. Из‑за одного гаденыша, сучьего выкормыша!
Когда Жора прижал наконец ненавистного генерала, сдавил крепкими пальцами‑когтями его горло, не было на свете слов, чтобы описать ту волну счастья, которая нахлынула на бывшего полицая. И именно в этот момент сучонок сунулся со своей головней!..
Пламя было хуже голода. Много хуже. В нем был отголосок того, от чего Жора бежал, выбрав уродливую, медленно разлагающуюся жизнь, полную страдания и голода…
Обгоревшее лицо долго и невыносимо болело. Жора метался среди деревьев, раздирал пальцами плоть, ложился лицом в ржавую, гнилую воду небольшого болотца… Но ничто не помогало.
Потом партизаны снялись с места и ушли. Бывшему полицаю пришлось догонять их, по пути роясь в отходах, ловя зазевавшееся лесное зверье.
Жора двигался очень медленно, делая рывки только во время охоты, но зато он мог идти днем и ночью. Как машина. Как… мертвец. И вскоре он сумел догнать партизанский отряд и принялся кружить вокруг, выжидая удобной возможности напасть.
Однако теперь все было не так просто.
Партизаны жгли костры. Располагали их в походном порядке, достаточно близко друг к другу. Усилили посты.
Жора кружил вокруг, в тоске и муках голода, не зная, что делать. Несколько раз он видел мальчишку, который бегал по своим делам, и ненависть, поднимавшаяся в мертвой душе полицая, заставляла его выть и кататься по траве. Но сделать он ничего не мог.
Отчаяние захлестывало бывшего полицая, жалость к себе, злоба. Он то бродил по лесу, то валился на траву и лежал без движения, так что дикие звери начинали подходить к нему, привлеченные запахом мертвечины. Тогда Жора хватал их и пожирал, утоляя на какой‑то миг жажду крови.
В этом невероятном водовороте боли и страданий он ухитрялся сохранять остатки разума. Он помнил, зачем вернулся обратно, в мир живых. И только это не давало бывшему полицаю кинуться на людей, таких близких и слабых…
Иногда Жора подходил к ночным кострам почти вплотную. Стоя на грани света и тьмы, он слушал разговоры, вдыхал сладкие, манящие запахи живой плоти. Казалось, еще немного, сделать рывок! Броситься черной тенью на спину ближнего бойца, впиться гнилыми, но еще крепкими зубами в шею…
Но кто‑то вставал. Подбрасывал жаркие еловые ветки в костер. Тот вспыхивал, и мертвый полицай бесшумно отходил в темноту, дальше и дальше… Словно кто‑то шептал ему: «Рано! Еще рано!»
Все это время Рыцарь, хозяин, приказавший и давший возможность снова жить, молчал.
Жора боялся, что его убьют красноармейцы. И тогда эта единственная ниточка, что связывала бывшего полицая с миром живых, лопнет. Силы, которые питают его, связывают разлагающуюся плоть и грязную душу, иссякнут… И ничто больше не удержит его от того ужаса, что ждет за гранью. Все это Жора, будучи совершенно несведущим в области тайного знания, понимал каким‑то интуитивным образом.
И когда наконец он услышал ясный шепот Рыцаря, мертвый полицай ощутил счастье. Так счастлива собака, к которой вернулся хозяин, так радуется слуга, на которого обратил свой милостивый взор господин…
Но приказ Рыцаря испугал Жору.
Однако это был приказ.

Сознание долго не возвращалось к Генриху. Он будто бы плавал где‑то в пространстве, где нет ни верха, ни низа, а только мгла, расчерченная синими просверками боли. Когда наконец ему на голову вылили ведро воды, фон Лилленштайн с трудом разлепил глаза.
– Молчим? – с некоторым удовлетворением поинтересовался Верховцев.
Лилленштайн снова закрыл глаза.
В голове вместе с болью пульсировала только одна мысль: «Умереть! Я должен умереть!»
В далеком лагере Заксенхаузен уже наверняка ждали своей очереди сотни неполноценных людишек, призванных собственной жизнью оплатить смерть Лилленштайна. Оставалось только одно – умереть! Подохнуть, чтобы не видеть этой русской конопатой физиономии!
Генрих застонал, сжимая кулаки. Вывихнутые пальцы отозвались острой, невыносимой болью.
Верховцев хмыкнул.
Сама по себе идея форсированного допроса не доставляла ему никакого удовольствия, так же как и сам процесс. Более того, и в этом он был исключительно согласен с генералом Болдиным, пытки были отвратительным делом. Мерзким. Последним делом, на которое может решиться человек.
Но… была война. И если сломанные ребра фашистского полковника хоть на сантиметр приближали советские войска к Берлину, Верховцев был готов наплевать на свои чувства.
Перед каждым допросом Верховцев напоминал себе, ради чего и зачем он делает это. Он заталкивал все человеческое в самый дальний уголок души. И снова подходил к штандартенфюреру…
– Умереть хочешь? – вдруг спросил Генриха Верховцев.
Тот открыл глаза. Уставился бессмысленным взглядом на майора.
– А я тебе не дам… Не дам, полковник! Я тебя буду лечить. Сращивать твои кости. И снова их ломать! Снова и снова… Понимаешь меня? Понимаешь?
Лилленштайн снова закрыл глаза. И Верховцев, внутренне вздрогнув, увидел, как скатилась слеза по небритой, обожженной щеке штандартенфюрера.
«Прости господи…»
Майору хотелось бросить все и пойти мыться. В речку. А лучше в баню! Чтобы пар. И веник. И холодная, очень холодная вода! А потом снова пар… И париться так до отупения, до дурноты, до слабости в коленях. Чтобы забыть, оттереть с себя эту грязь… Душу очистить!
Верховцев сплюнул.
«В Берлине париться буду! Вот прям у рейхстага поставлю баню и буду голым в реку… – Он попытался припомнить, есть ли в Берлине какая‑нибудь река. В Париже – Сена. В Москве, соответственно, Москва‑река. Ленинград – так вообще неизвестно, чего в нем больше, каналов или улиц… Выходило, что и в Берлине что‑нибудь да есть. – А коли нету, так заставлю немцев мне бадью наполнить!»
Мечтам майора не было суждено сбыться. Он погибнет в сорок пятом, уже полковником. Его машина застрянет в завалах горящего Либенвальдена. Он сам кинется в пылающий детский дом и будет вместе с простыми солдатами вытаскивать оттуда немецких детей. С перебитыми ногами, придавленный рухнувшими стропилами, он вытолкнет последнего белоголового мальчишку в дверной проем, прежде чем обвалится основная часть крыши.
В маленьком немецком городке до сих пор стоит памятник неизвестному русскому солдату, и к нему каждый год приходит шестидесятилетний старик, у которого крик «Беги, пацан!» по сей день стоит в ушах.
Но это потом, в будущем…
А сейчас Владимир Филиппович Верховцев глядел на плачущего Лилленштайна и решал непростое моральное уравнение. Которое на самом деле решения не имело.
Усталые красноармейцы стояли вокруг, ожидая приказа. Этих ребят майор отобрал особо, хорошо зная, какой личный счет к немцам есть у каждого.
А за их спинами, осторожно ставя холодные, изуродованные ноги, крался мертвый полицай Жора. Бывший при жизни подонком, убийцей, насильником и, говоря откровенно, вполне заслуживший такую участь. Он подошел уже совсем близко.
Еще несколько шагов…
Еще чуть‑чуть…
Жора изготовился к прыжку.
Все замерло.

85

– Хватит, – Верховцев махнул рукой. Он наклонился к немцу. – Мы продолжим. Обязательно продолжим. Но не сегодня. У нас с вами долгий впереди разговор.
Лилленштайн молчал.
Собственно, додави майор еще немного, и штандартенфюрер рассказал бы все, что знал. Пределы терпения его были исчерпаны, сил уже не осталось. Генрих был готов на что угодно, лишь бы больше никогда не видеть этих серых, цвета стали и свинца, глаз и не слышать голоса, раз за разом повторявшего одни и те же вопросы.
Обидно было как раз то, что майор ни разу не перешел пределов разумного. И не дал штандартенфюреру ни одного шанса героически сдохнуть под пытками. Собственно, этим Верховцев и был опасен, потому что мог долго, очень долго форсировать пленного. До тех пор, пока самые простые действия не покажутся тому мучительными. В свое время фон Лилленштайн проходил спецкурс по ведению допроса, в том числе и форсированного. Искусство выбивать из человека информацию входило в его весьма широкий спектр умений. Основная мысль, которую пытался донести до слушателей наставник, заключалась в том, что хороший палач не может испытывать удовольствия от процесса дознания. Маньяк, психопат, впадающий в экстатическое состояние при виде живого существа, попавшего в его полную власть, может легко переступить грань. И, во‑первых, получит ложные сведения, а во‑вторых, быстро лишит себя ценного человеческого материала, слишком уж велик будет соблазн ради своего удовольствия преступить последнюю черту. Таким образом, хороший палач ненавидит свою работу. И относится к ней как к неприятной необходимости. Не более того.
Надо отметить, что эту нехитрую истину усвоили не многие.
Сам Лилленштайн последнего, негласного экзамена не прошел. Но хорошо запомнил, как колыхнулось изнутри жуткое, нечеловеческое. Как накатило, до густой слюны, до судорог в ногах, желание рвать, мучить, душить, выкручивать, пить по капле, цедить эту боль, страх и безысходность. Словно сладкий нектар, словно мед богов, драгоценное зелье.
Попади Генрих в руки маньяка, все можно было бы решить очень быстро. Но, к великому сожалению штандартенфюрера, Верховцев психопатом не был. Поэтому для того, чтобы уйти из его цепких рук, пришлось приложить изрядные усилия.
Когда Лилленштайна подняли на ноги, он, шатаясь, сделал пару шагов в сторону.
И тогда…
Верховцев даже не сразу сообразил, что произошло. Черная тень в совершеннейшей тишине выметнулась из кустов.
В неверном свете костра майор увидел только жуткие растопыренные когти. Именно когти, а не пальцы…
Остро и гнусно пахнуло тухлым мясом, сильным ударом Верховцева отшвырнуло в сторону. А тварь навалилась на немца. Подмяла под себя и вцепилась ему когтями в грудь, будто пытаясь вырвать сердце!
Все происходило с невероятной скоростью. Один красноармеец, оказавшись рядом, мигом перехватил винтовку и наотмашь ударил прикладом, целя в голову. Промахнулся, ударил снова. Тварь с неожиданной ловкостью перехватила «мосинку», сжала, повернула к бойцу свою уродливую, омерзительную физиономию с длинным, как галстук, высунувшимся языком и толкнула оружие назад. Боец коротко вскрикнул и упал, прижимая ладони к лицу. Из‑под прижатых пальцев густо лилась кровь.
Лилленштайн захрипел. Верховцев видел его выпученные глаза, видел, как лапа чудовища сжимает ему горло, сильнее и сильнее.
А пистолет зацепился за что‑то в кобуре…
А второй красноармеец замер, и в расширенных глазах только страх…
А немец уходит! Уходит туда, откуда не достать!..
Майор изогнулся, пнул обеими ногами тварь и дернул что было сил рукоять своего «ТТ». Коротко треснуло. Одним быстрым движением Верховцев дернул затвор.
Бах! Тело чудовища вздрогнуло от удара. Бах! Бах! Майор видел, как отлетают от твари куски мяса. Бах! Бах! И еще раз! И еще!
«Не умирает! Не умирает! Почему он не умирает?!» Верховцев почти кричал, раз за разом нажимая на спусковой крючок.
Наконец очнулся второй красноармеец и, встав в стойку, как на учениях, вогнал монстру штык в грудь. Уперся! Надавил! На лбу ярко проступили вены… И приподнял тварь на штыке! Приподнял! Верховцев отбросил бесполезный пистолет, подхватил у раненого бойца «мосинку» и сильным ударом сбил напавшего на них урода на землю. Тот был вынужден отпустить немца, схватился за впившиеся в него штыки, силясь вытолкнуть их, вынуть из тела. Но майор и второй красноармеец навалились что было сил, всем весом пригвождая существо к земле.
Если не считать выстрелов и хрипов раненого немца, из груди которого обильно текла кровь, борьба проходила в тишине. Чудовище ерзало ногами, упиралось в стволы винтовок, извивалось, словно мерзкая гусеница, которую злой ребенок приколол к земле булавкой.
– Поберегись! – гаркнул кто‑то над самым ухом.
Верховцев метнулся в сторону, выдергивая штык.
Какая‑то остро пахнущая жидкость волной плеснула на поднимающуюся с земли тварь. Майор отскочил, цапнул за ворот захлебывающегося кровью Лилленштайна и оттащил его в сторону. Быстро огляделся.
Рядом стоял Болдин с большой банкой в руках. Неподалеку ощетинились штыками красноармейцы. В воздухе разливалась сильная керосиновая вонь.
Полетела в сторону жестяная банка. В руках Болдина вспыхнула искорка спички.
Сообразив, что сейчас будет, Верховцев прикрыл лицо рукавом. Пламя ахнуло, охватило всю тварь разом, словно та пропиталась керосином, как ветошь в лампе.
– Коли! – крикнул генерал.
Красноармейцы кинулись вперед, пригвождая чудовище штыками к дереву. Тварь дергалась, размахивала руками и… молчала.
Огонь трещал, брызгал искрами. Воздух наполнился вонью горелого мяса.
Верховцев наклонился к немцу. Тот не дышал.
– В госпиталь! Быстро!

86

Степан Тищенко никогда не был героем. Никогда. Он не любил рассказы о героях Гражданской войны, не любил и все тут. И всяких героических спартанцев терпеть не мог, вместе с Александром Македонским. Так уж вышло, что его отец погиб как раз в эту самую Гражданскую, зарубленный казацкой шашкой где‑то под Оренбургом. Получив известие о смерти мужа, мать Степана занемогла, да так серьезно, что едва не слегла в могилу. Поэтому большую часть времени воспитанием ребенка занималась тетка по материнской линии, у которой был сварливый тяжелый характер и четверо детей. Будучи пятым, да еще самым младшим, Степан четко усвоил, что война – это такая штука, на которой дети лишаются родителей. Поэтому войны Степа не любил. И героев, которые больше других отличились на ниве лишения детей их родителей, тоже не любил, совершенно не стремясь быть на них похожим.
Однако, когда немецкие кресты показались в небе родного города, Степан, ни секунды не колеблясь, отправился на призывной пункт. А потом на передовую, где в первой же атаке его полк был разгромлен в пух и прах. Часть бойцов попала в плен, часть была убита, но некоторых офицеры с головой увели из‑под огня в леса, где эти разрозненные части влились в партизанский отряд генерала Болдина. Во время неудачного прорыва, где значительная часть красноармейцев полегла под танками, но дала своим время отойти, Степан не был в первых рядах. Он вообще не рвался к подвигам, разумно предполагая, что кто‑то должен просто служить. Просто защищать свою землю. Народ. Всех тех детей, которых пришли оставить без отцов люди из другой страны.
И он служил, защищал, сознательно оставаясь в той общей массе, в которой и рождались герои.
Когда партизаны двинулись вдоль линии фронта в поисках подходящей точки прорыва, Степана приписали к госпиталю. Он помогал нести раненых, таскал воду и делал разную нехитрую работу, на которую способен мужчина под руководством женщины.
Постепенно война сжалась, съежилась до размеров маленького партизанского лазарета с несколькими тяжелыми и множеством легких пациентов, со стиркой бинтов, постоянной нехваткой лекарств и вымотанной до черных кругов под глазами медсестры. Днем – тяжелые носилки, стоны, доносящиеся из‑под бинтов. Ночью – пост, трофейный «шмайсер» на плече, а после смены – беспокойный сон считаные часы до утра. Вот и вся война…
Кому‑то другому такое положение вещей могло бы показаться кошмаром, но Степан был рад. Он спокойно вставал каждую ночь после трудного дневного перехода, чтобы нести вахту в темном лесу неподалеку от лазарета. Как и вчера, как и сегодня.
Вот и вся война…

Сегодня, уже под конец караула, среди летней теплой ночи вдруг повеяло сыростью. Воздух сделался холодным, грозовым, тяжелым.
Степан поежился и пожалел, что не догадался прихватить с собой трофейный офицерский плащ, который караульные обыкновенно брали с собой на случай дождя. Но небо вечером было таким светлым, что всякие предосторожности казались лишними. Тищенко посмотрел наверх, туда, где ветер раскачивал тяжелые кроны деревьев, но звезд не увидел.
«Туч, что ли, нагнало? Вот и верь после этого в приметы…»
Он постарался припомнить, что там говорили в народе про «солнце красно с вечера…», но в точности не вспомнил. На ум лезло «моряку бояться нечего», но Степа доподлинно знал, что было там что‑то еще. Кажется, про бога.
Кажется, бабушка, в далеком‑далеком, почти нереальном детстве, говорила, глядя на ветер, гнущий деревья к земле: «Божья воля». И крестилась.
Это было давно. Бабушка умерла в самом начале Гражданской. От тифа. Не помогли ни молитвы, ни врачи. Видимо, докторов больше беспокоили перебитые казацкими нагайками позвонки манифестантов, а маленькая бактерия не верила в бога.
Да и есть ли он?
Тищенко поежился, переминаясь с ноги на ногу, подумал:
«А если есть он, то что про нас думает? Если хоть на минуточку предположить, что бог есть. Ну, не такой, как бабки болтают, борода до пупа и на облаке, а настоящий. Какой он? Вот на минуточку… – Степан снова посмотрел наверх, будто в надежде увидеть там ответ на свой бесхитростный вопрос. – Смотрит на нас. Ничего не делает, только наблюдает. Зачем? Что ему за интерес смотреть, как мы носимся туда‑сюда с винтовками наперевес, убиваем друг друга, газами травим, бомбы бросаем? Не может быть, чтобы он все это так задумывал. Или может?»
Было какое‑то удовольствие в том, чтобы думать об этом. Хотя и ясно, что никакого бога нет, да и быть не может. Мир уже изучен вдоль и поперек, по небу летают самолеты, и никто пока никакого бога там не видел. Но думать о боге было интересно.
«Хотя, с другой стороны, на кой мы ему сдались? С чего я думаю, что он за нами смотрит? Тоже мне удовольствие… Вот появись он передо мной, что бы я ему сказал? Что бы мог спросить? Для чего ты все это придумал? Так его, поди, уже затравили совсем этими вопросами. Как какой верующий в рай попадет, так, наверное, сразу к богу в приемную, скажи‑ка, друг сердечный, зачем все это было, да почему так вышло… – Степан представил себе эту невероятной величины очередь к богу в кабинет и даже пожалел несуществующее, с точки зрения социалистической действительности, создание. – Всяк дурак ведь норовит свое мнение высказать, мол, знаю как лучше. Да еще пожурить, что все не так придумано, не под его, дурака, разумение. Хотя там, наверное, все как у нас устроено. Если бы каждый умник к товарищу Сталину в кабинет перся, тому не до страны было бы, только и работы, что с дураками говорить».
Мысль о товарище Сталине подействовала отрезвляюще. Степан встряхнулся, потер ладони. Воздух сделался совсем густым, холодным и таким влажным, что казалось, дышать совершенно невозможно. Где‑то далеко‑далеко заворчала, перекатываясь, гроза.
И тут, с первыми тяжелыми раскатами, еще далекими, но полными мощи, показалось Тищенко… Почудилось… Будто кричит кто.
Он вздрогнул. Настороженно всмотрелся в темноту, в слабый свет начавших гаснуть костерков. Но ничего… Тихо, холодно, только ветер шумит, только далекий гром… Степан вздохнул, перекинул автомат на другое плечо.
«А вот действительно, – подумал Степан с легкостью. – Явись мне вот так посреди караула Господь Бог, я бы и спрашивать у него ничего не стал. Помолчали бы да разошлись. Пусть хоть отдохнет от доброжелателей…»
Он тихо рассмеялся и пробормотал под нос:
– В самом деле, не спрашивать же у него пароль. Стой, понимаешь, кто идет… А он мне: Господь Бог, пришел тебя послушать…
И Тищенко снова рассмеялся этой ночной выдумке, этим глупым мыслям, которых, если разобраться, у комсомольца быть не должно. Потому что никакого бога нет, все исследовано вдоль и поперек, наука доказала… Но вертелась в голове эта упрямая мыслишка, не желала отступать, глупенькая, перед доводами разума, логикой… Вертелась! «А что, если есть? А что, если…»
Степан улыбнулся, чувствуя, как накатывает на него совершенно неуместная на войне веселость. Легкость какая‑то. Хотя от холода уже и зуб на зуб не попадал, а с листьев начали капать первые капли подступающего дождя.
Тищенко перетаптывался, тщетно стараясь согреться, а в это время…
А в это время солдаты южного караула уже лежали на земле, захлебываясь собственной кровью. Черные неслышные тени, страшные, уродливые, почти нечеловеческие, продвигались от костра к костру, уничтожая, убивая. Неслышно! Молниеносно! И только серебряные нити на шевронах вспыхивали на миг и снова гасли…
Невидимые, укрытые темнотой, как кутается дьявол в людское неверие, монстры, порождение жуткого эксперимента, бесшумно атаковали спящий партизанский лагерь.
Умаявшийся за день Лопухин впал в забытье и теперь метался во сне, словно в сетях, не в силах открыть глаз, крикнуть. Чья‑то злая воля сдавила его сознание, захватила там, в призрачном мире сна, и не давала вырваться. Кто‑то более сильный или опытный держал Ивана там, где он не мог ничего…
И била крупная дрожь штандартенфюрера Лилленштайна. Барон скрежетал зубами, через приоткрытые веки можно было видеть жуткие, закатившиеся глаза. Его то бросало в холод, то окатывало жаром, а изуродованные суставы выгибались в совершенно неестественных направлениях.
Может быть, окажись рядом генерал Болдин, все сложилось бы иначе, но и он спал. Единственный человек, когда‑то давным‑давно прикоснувшийся к Тайне, спал тревожным сном, умаявшись за бесконечно длинный день.
Это была странная, полная кошмаров ночь.
А посреди нее стоял красноармеец Степа Тищенко, комсомолец, размышляющий о боге. И жалеющий его, усталого и запутавшегося в тяготах мира и людских ошибках.
А когда перед ним, как из‑под земли, выскочили черные молчаливые фигуры, боец Тищенко сделал то, что был должен.
Он вскинул автомат.
Он крикнул: «Стой! Кто идет?!»
Он выстрелил…
Потоком тяжелых свинцовых пуль стремительную тень отбросило назад. Степан тут же перенес огонь вправо, туда, где мелькнул еще один странный силуэт. Снова выстрелил и закричал что было сил:
– Тре‑во‑га!!!
Он не видел, как встает, качаясь, существо, расстрелянное первым. Как идет, приближается…
Степан делал свое дело, как должен делать его каждый солдат, что пришел в этот мир, чтобы защищать свою землю. И всех тех, кого…
Что‑то острое вонзилось Степану в живот. Протолкнулось, разрывая внутренности. Тищенко вскрикнул, обернулся… Автомат вывалился из рук. Выскользнула, чертова немецкая машинка! И Степа, падая, вцепился в горло неведомой твари – чтобы не упустить, чтобы удержать, до последнего удержать, не пропустить, не дать… Туда, где дети, где города и мир… и бог.
Все смешалось в его голове. Потемнело.
И он упал, сжимая горло уже мертвого Номера.
Вот и вся война…
В лазарете проснулся, вырвался из тяжелого, как рыбацкая сеть, сна Лопухин. Он вцепился в ставший вдруг невероятно горячим, обжигающим медальон. Изо всех сил рванул его с груди. И закричал. Закричал! 
И откликнулся рядом, корчась в муке штандартенфюрер Лилленштайн… маг и, если быть до конца откровенным, не совсем человек.
А лагерь откликнулся многоголосым хором оружейных выстрелов ночного, страшного боя.
Еще через два часа место, где был временный лагерь партизан, подверглось массированной бомбардировке с воздуха.

87

– Доложите ситуацию. – Болдин сидел на поваленном дереве. От хронического недосыпа в голове все путалось, противно, мелко тряслись руки. Он ежился, вздрагивал. Верховцев накинул генералу на плечи свой китель. – Спасибо, Владимир Филиппович. Докладывайте.
– Большие потери, до двух сотен человек. Более точно подсчитать пока невозможно.
– Много, – Болдин скрипнул зубами. – Как, черт, много.
– К тому же при эвакуации потеряли почти весь обоз, запас еды и медикаментов. Красноармейцы неведомо как вытянули под бомбами орудие. Но снарядов для него не много.
– Много и не надо… Видел я это орудие, долго не протянет. Плохо это. Без техники прорываться нам будет трудно. Да и фронт не стоит на месте, пешим ходом мы долго будем… – Болдин махнул рукой. – Отличившимся бойцам вынесите благодарности, от меня лично. Что у нас по ночному бою?
– Основные потери приходятся, насколько я могу судить, именно на него. Нападение произошло внезапно. Противник проник в расположение лагеря через южные посты.
– Как же?
– Не знаю. – Верховцев чувствовал себя отвратительно. Он лично бегал по лагерю, смотрел раны, убитых. – Судя по всему, часовые подпустили противника вплотную. Удивительно то, что враг не пользовался огнестрельным оружием.
– В этом как раз ничего удивительного нет, – вздохнул генерал.
– Почему?
– Они знали расположение дивизии. И шли за конкретной целью. Потому любой выстрел был для них провалом, демаскировкой. Потому и действовали… Ножами?
Верховцев кашлянул.
– Что такое?
– По характеру ранений я могу сказать, что… ну, в общем, ножами такие раны нанести сложно.
– Как так?
– У многих бойцов вырваны кадыки. Множество рваных ран, будто клыками… Вы на охоте бывали?
– Не интересуюсь.
– А я бывал. И на медведя ходил. Хитрый зверь. Однажды охотника подстерег, порвал. Так вот раны очень похожи были. Рваные, глубокие. Словно клыками или когтями. Резаные, впрочем, тоже были.
Болдин сжал гудящую голову ладонями, потер онемевшие щеки.
– Потери противника?
Верховцев тяжело выдохнул, но промолчал.
– Владимир Филиппович, у меня была трудная ночь, у вас, впрочем, тоже, так что давайте будем говорить все как есть. Когда мы с вами загремим под трибунал, вот там нужно будет взвешивать каждое слово.
– Так точно… – Верховцев снова вздохнул. – Я сумел насчитать десяток тел.
– Сколько?! – Генерал встал, китель упал на землю. – Сколько?!
– Десяток, – по лицу Верховцева бегали желваки. – Может быть, были и другие, но поступил сигнал «Воздух», и… Я не успел проверить и подсчитать все досконально… Понимаете…
– Но уровень потерь!..
– Да. Именно такой, как я сказал.
– Десяток немцев положил почти две сотни моих бойцов?!
– Да.
– Кто это был? Форма, знаки, что угодно!
– Понять трудно. Трупы были сильно изуродованы. У некоторых такой вид, будто и не люди вовсе. К тому же… – Верховцев сглотнул. – Умирали они не сразу. Как тот… ну…
Болдин посмотрел на майора, вздохнул.
– Вот как?
– А потом бомбардировка… Молотили так, будто не нас искали, а поле перепахивали.
– Это как раз объяснимо. – Генерал снова сел, поднял китель Верховцева, вернул ему. – Спасибо, Владимир Филиппович. Простите мне мою горячность… Я до последнего надеялся, что мы нарвались на какую‑нибудь фашистскую разведгруппу. Десант, в конце концов. Но, видимо…
Он замолчал.
– Иван Васильевич… – Верховцев подсел рядом. – Мы с вами давно по окопам…
– Да уж, – Болдин усмехнулся. – Чего б хорошего, а окопной пыли мы с вами наглотались. Если бы не тот случай, быть бы вам полковником, а то и генералом…
– Я помню, – Верховцев махнул рукой. – Еще успею, если опять глупостей не наделаю. Я не про то хотел поговорить. Мы с вами давно вместе воюем…
– И что интересно, все время с немцем, – пробормотал генерал.
Верховцев сбился.
– Говорите‑говорите, Владимир Филиппович, – кивнул Болдин.
– Я не понимаю, с чем мы имеем дело. Что это? Откуда? Спецвойска абвера?
– Да, – просто ответил генерал. – Именно так. Спецвойска. Хотя я и сам до конца не понимаю. Особенно тот случай, ну, вы понимаете… с полицаем этим.
Верховцев поежился.
– Конечно, этому есть объяснение. Правда, лежит оно в области совершенно несерьезной. Увы. Так что давайте будем считать, что мы имеем дело с новым оружием, вооружением, подготовкой. И солдатам надо донести то же самое. Новые, скрытые средства защиты… Ну, какие‑нибудь бронекителя. Или бронежилеты. Не знаю. Меня не это тревожит… Понимаете, Владимир Филиппович, когда перед вами противник, вы, так или иначе, имеете возможность с ним справиться. Может быть, большими жертвами, может быть, потребуется новое оружие, может быть, в конце концов, гранатами закидать! Но в этом и есть главная трудность… Противника надо увидеть! А судя по тому, как близко их подпустили караульные, это и есть основа боевой мощи нашего врага. Кто первым открыл огонь? Каким образом их обнаружили?
– Тревога поднялась от лазарета. Часовой…
– Жив?
Верховцев покачал головой.
– Погиб. Я его видел. В горло одному из этих… вцепился. Да так и умер…
– Герой.
Они замолчали.
– А где, говорите, он стоял? – встрепенулся Болдин.
– У лазарета.
– А зашли они с юга?
– Так точно.
Болдин встал, прошелся. Помахал руками, стряхивая с себя остатки сна, усталости.
– Эх, чайку бы!
– Я думаю это можно организовать.
– Бросьте. Сначала накормить солдат! И через полтора часа собирайте ко мне офицеров.
Верховцев поднялся, но Болдин его остановил:
– Что по нашему немцу?
Майор досадливо крякнул.
– Молчит, курва… Не могу я, Иван Васильевич, не по моим зубам орешек. Угроблю его только. И так видно, что душа едва держится.
– Ладно, форсированные допросы прекратить. Идите…
Болдин остался один. Невдалеке маячили фигуры охраны. Усталые, небритые бойцы зло зыркали по сторонам.
– Чертов полковник, – пробормотал Болдин. – Чертов полковник. – А потом добавил: – Нет ничего случайного.

88

1940 год. Москва 

Это было в гостях. У кого, Болдин уже и не помнил. Звучала музыка, звенела посуда, голоса сливались в один сплошной гул. Огромная квартира была наполнена людьми. Многие были в форме. Скрипели сапоги. Щебетали женщины. Болдин стоял посреди всего этого, чувствуя себя совершенно не в своей тарелке. Ему было душно. Он обратил внимание на молодого офицера. Тот стоял в сторонке, особнячком, мешал ложечкой чай и растерянно улыбался.
«Тоже не знает, куда себя девать, – с симпатией подумал Болдин. – Видно, что боевой…»
Подошел Мехлис.
– А! Иван Васильевич! Удивительный вечер, не правда ли?
– Так точно, товарищ нарком!
– Вот какие вы, профессиональные военные, все‑таки формалисты. Ни шагу вправо, ни шагу влево.
– Нам иначе никак нельзя. Слишком большая ответственность, – Болдин позволил себе немного улыбнуться. С начальством он никогда не заискивал, но и до панибратства не доходил. И то и другое ничем хорошим не кончалось.
– Тут вы правы, конечно, но все же тут я просто Лев Захарович. Я даже не хозяин этой удивительной квартиры. Один из гостей, такой же как и вы. – Он повернулся к женщине, которая подошла вместе с ним: – Вот, Леночка, познакомься. Иван Васильевич Болдин. Замечательный человек и прекрасный генерал.
Болдин протянул женщине руку.
– Ваш муж меня слишком высоко ценит…
Он знал, что ласковые слова Мехлиса стоят немного. Лев Захарович обладал истинно иудиным даром. Его поцелуй часто заканчивался казнью.
– Нет‑нет, – у нее был приятный бархатный голос. – Левушка всегда говорит то, что думает. Очень хорошо, что вы здесь оказались.
– Ну, я‑то тут случайно…
– Нет ничего случайного, – повторил, со значением подняв палец вверх, свою любимую присказку Мехлис. – Все подчинено закономерности развития межчеловеческих отношений.
– Ох, боже мой! – Елена Андреевна всплеснула руками. – Левушка! Ты снова об этом!
– Ну, – нарком развел руками, – ты же знаешь, дорогая, такое у меня хобби.
– Тогда я лучше пойду. Там Инесса будет рассказывать, – она шутливо понизила голос, – о новых платьях!
Елена Андреевна улыбнулась генералу и исчезла.
– Вот так, – Мехлис усмехнулся. – Вопрос одежды для женщин священней интересов мужа.
Иван Васильевич не нашелся что ответить.
– Я хотел с вами поговорить… – Нарком отвел Болдина в сторону.
– О чем же?
– О закономерностях, – непонятно ответил Лев Захарович. – Ну, вы в бога верите?
Болдин подумал, что Мехлис задает этот вопрос при каждой их встрече, словно от ответа зависело что‑то для него, Болдина, важное.
– Нет, Лев Захарович. Я коммунист.
– Вот и я коммунист, – странно ответил Мехлис. – А люди, жившие до нашей материалистической эпохи, верили в бога. – Он помолчал и еще более странно добавил: – Все.
– И сейчас многие верят, – осторожно сказал Болдин.
Мехлис отмахнулся:
– Во что они там верят? Ерунда. Вот раньше люди верили! А знаете, что такое бог?
– Н‑нет… – Болдин не любил такие разговоры. Они выглядели нелепо, словно два муравья обсуждают бегущие по небу облака, сравнивая их с большими сытными гусеницами.
– А бог и есть вот это самое. Закономерность развития межчеловеческих отношений. Огромная и сложная математическая модель, которую когда‑нибудь просчитают ученые. И тогда наука познает все на свете! Представляете?
– Если честно, с трудом.
Мехлис засмеялся и махнул рукой.
– А я так и вообще не представляю.
– Лев Захарович, вы меня ставите в тупик, – честно сказал Болдин.
Нарком радостно засмеялся.
– Мне очень нравится ваша прямолинейность, генерал. Это хорошее качество для военного. Помните наши с вами беседы?
«Беседы» Болдин помнил очень хорошо. Прежде всего потому, что слово «беседы» подходили этим встречам как корове седло. Более всего визиты генерала в кабинет наркома напоминали странные ритуалы, а иногда учебные игры, где надо было угадать туза из четырех перевернутых карт или еще какую‑нибудь подобную ерунду. Долгое время на этих занятиях присутствовал Тухачевский. И когда Болдин терпел неудачу, маршал, облизнув неприятные алые вурдалачьи губы, с легким презрением выполнял задачу. С неизменно положительным результатом. И карты угадывал, все до единой. И спичку гасил чуть ли не взглядом. Хотя Болдин предполагал тут какое‑то мошенничество, благо с шулерами за одним столом сиживал еще в Первую мировую.
Странные это были встречи. Свет зеленой лампы. Тишина. И портрет Сталина, с легкой усмешкой взирающий со стены на нелепые проказы высшего генералитета страны. И разговоры, удивительные, где‑то даже нелепые. Детские. Бог. Магия. Колдовство. Кому скажи – не поверят!
А потом Тухачевского арестовали. Не помог ни фокус с картами, ни самопроизвольно гаснущие спички. И что‑то изменилось, вместе с Тухачевским кончились и эти странные «беседы», как называл их Мехлис, и исчез навсегда из кремлевских коридоров острый запах иприта. Нарком перестал вызывать Болдина к себе, да и вообще с разговорами про магию не донимал. И вот тебе раз.
– Конечно, – Болдин кивнул.
– Я вам честно скажу, – Мехлис понизил голос. – Я так до конца и не понял, зачем они были нужны.
– Как? – Болдин подумал, что ослышался.
– Да. Не понял. И Тухачевский, – Лев Захарович будто бы случайно оглянулся, – был против наших бесед. Помните я говорил вам, что он слишком большой мистик? Собственно, это его и сгубило… ну да не о том речь. Дело в том, что Тухачевский чувствует… – Нарком замялся и поправился: – Чувствовал людей. Он изначально знал, что из вас не получится красного мага. Мы уж и так и эдак…
Мехлис посмотрел внимательно Болдину в глаза.
– Но я верю в закономерность, понимаете? Только просчитать ее еще не могу. Это очень сложные связи… Нет ничего случайного, и если вы нашли тогда те документы… Ну, понимаете, о чем я говорю? Значит, так должно было случиться. И совершенно не случайно мне донесли о вашей истории… не случайно. Но… – Мехлис пожал плечами. – Ничего у меня с вами не вышло. А ведь я думал, что поймал ниточку этой великой закономерности, понимаете?
– Если честно, то нет, – у Болдина разболелась голова. Он уже ненавидел Мехлиса, ненавидел этот званый вечер в огромной квартире с высоченными потолками. Хотелось на свежий воздух.
– Это ничего, – Лев Захарович покачал головой. – Это уже второй раз в моей практике. Первым был он. И он тоже тут не случайно.
И Мехлис коротко кивнул в сторону того самого офицера, что стоял у стены со стаканом чая и растерянной улыбкой.
– Очень неслучайный человек. Очень. И ничего… пусто. А я вам потом про него удивительную штуку расскажу, по секрету. – Нарком посмотрел Болдину в глаза. – Мне бы очень хотелось, Иван Васильевич, чтобы вы помнили наши с вами беседы. Помнили и не забывали. Потому что когда‑нибудь они вам пригодятся. Это важно. Очень важно.
Он взял Болдина за руку. У Мехлиса были влажные потные ладони, которые еще больше усилили желание генерала сбежать куда‑нибудь подальше от всех этих намеков, тайн, «бесед» и прочей гадости. Куда‑нибудь, где все ясно, просто. Он вспомнил, что на днях должен отбыть к Павлову, а там приступить к инспекции мехкорпуса, и обрадовался. Простая, честная работа, свежий воздух, нормальные люди…
– А еще я сейчас вас познакомлю… – вдруг заявил Мехлис.
– Что? – Болдин вздрогнул, на какой‑то миг он будто бы перестал существовать. Сознания, кажется, не терял, но что‑то особое в глазах наркома заставило его странно отключиться. – С кем?!
В улыбке Мехлиса проскользнуло что‑то паучье. Так улыбался бы, если б мог, сидящий в углу паутины паук, увидев попавшую в липкие нити муху.
– Не беспокойтесь, Иван Васильевич, это боевой офицер, к тому же недавно из Финляндии. Ранения получил. Вам будет о чем поговорить. Это не какая‑нибудь кабинетная крыса вроде меня! – И он рассмеялся.
– Ну, Лев Захарович, это вы слишком… – попытался было робко протестовать Болдин, сбитый с толку тем, что нарком буквально прочитал его мысли, но Мехлис уже подхватил его под локоть и повел к офицеру. – Вот, прошу любить и жаловать! Станислав Федорович Воскобойников!
– Болдин… – Иван Васильевич протянул руку.
Они разговорились. Как‑то незаметно Мехлис исчез. А Болдин и Воскобойников говорили еще долго. В основном о танках.
Лев Захарович Мехлис, нарком и мистик, человек, которого за глаза звали инквизитором, стоял в стороне. Он краем уха слушал болтовню жены, изредка вставляя ничего не значащие реплики, но смотрел мимо. Туда, где около стены стояли два неслучайных человека. Две очень важные, ключевые фигуры. Но важных кому, для чего? В какой игре? И если у Болдина были слабые, но способности , то у Воскобойникова не было ничего, кроме невероятного везения. Уже несколько раз расстрельный приказ на Станислава Федоровича Воскобойникова ложился на стол к Берии, и всякий раз… ничего. Словно кто‑то неведомый, невероятно могучий, отводил удар в сторону. Отодвигал неизбежное. А ведь ничем, кроме крайне неудачной экспедиции в Финляндию, товарищ Воскобойников не выделялся. Или не такой уж неудачной?..
Как коммунист, Мехлис не верил в сверхъестественное. Как каббалист – тоже. Но он точно знал: есть, есть Закономерность, Великое уравнение, где учтено все, даже два неслучайных человека, что беседовали сейчас о танках в противоположенном конце зала. Закономерность есть! Ну, или, Имя Бога, если кому‑то так удобней ее называть…
– Надо будет Болдину про Финляндию‑то рассказать… – пробормотал Лев Захарович.
– Что? – удивилась стоявшая рядом жена.
– Ничего‑ничего, – Мехлис улыбнулся самой доброй своей улыбкой. Такой же фальшивой, как и все остальные.

89

После короткого дневного перехода партизаны вышли к краю леса и встали лагерем. Тут же в разные стороны разошлась разведка. Иван, сидя на небольшом, залитом солнцем взгорке, с некоторой завистью провожал взглядом уходивших ребят. Остро, с болью, вспомнились пограничники, как один полегшие, чтобы он, Лопухин, жил. Они тоже ходили вот так, бесшумно, настороженно, чуть пригнувшись и глядя, казалось, во все стороны сразу.
Рядом чем‑то шуршал Колобков.
– Что ты там делаешь? – поинтересовался Иван.
– Тихо. Я блокнот прячу, – Колобков бесконечно перекладывал вещи в мешке, шуруя в нем, как мышь в банке с крупой.
– Чего? Зачем?
– У меня знаешь сколько рисунков там? Море! Фотопленок же не найти! Так я рисовать начал. Этому цены нет, на, посмотри… – Дима вытащил набитый бумажками, будто распухший блокнот. Открыл, переложил пару листков. – Вот, здесь…
Иван взял в руки потертый листик. Карандашный рисунок был выполнен короткими, резкими штрихами, быстрыми и очень точными.
– Неужели у меня такое лицо? – удивился Лопухин. – Никогда бы не подумал.
– Думаешь, не похоже?
– Не знаю. Я уже давно не видел себя в зеркало. Бреюсь на ощупь…
– А вот этот? – Колобков протянул еще один рисунок.
– Похож, – Лопухин улыбнулся. – Только уж очень бравый. Он, конечно, генерал, но все‑таки не такой… портретный.
– Это я специально. – Было видно, что Колобкову приятно. – Когда в газету вернемся, сделаем с тобой такой репортаж шикарный! Или, того лучше, книгу напишем. Вот будет здорово!
– Да, здорово, – Лопухин вернул листик. – Думаешь, вернемся?
Дима удивленно посмотрел на него.
– А ты что же, полагаешь?..
– Не знаю, – Иван вздохнул. – Не знаю…
– Да ну, прекрати! Когда это было, чтобы ты в отчаяние впал? Помнишь, когда мы под бомбардировку попали…
– Под которую?
Колобков задумался, хмыкнул.
– Дело не в бомбах, Дима. Тут другое… – Лопухин снова посмотрел вслед разведчикам, но тех уже не было видно. Потом спохватился и спросил: – А прячешь зачем?
– Рисунки‑то? Так ведь бумага!
– И чего?
– Видно, что ты не курильщик… У нас тут засветишь блокнот, так мигом на самокрутки растащат. Верховцев как‑то раз немецкий архив едва успел спасти. Ценные документы. Во как.
Лопухин грустно улыбнулся.
– Скажи, а рисовать ты когда начал?
– Да в школе еще…
– Я не про то, – Лопухин нахмурился. – У тебя есть рисунок тех пограничников? Ну, помнишь, в самом начале…
– А! – Колобков вспомнил. Открыл было вещмешок, но потом остановился. – Нет. У меня тогда еще пленки не все кончились. Снимки есть, точно, а вот рисунков нет…
– Жаль.
– А чего?
– Хорошие ребята были.
Колобков не нашелся что ответить. Потом принялся снова перекладывать вещи, засовывая блокнот поглубже.
Иван откинулся назад, закрыл глаза. Прогретый солнцем пригорок отдавал свое тепло мягко, надежно. Лопухин чувствовал, как земля дышит, шевелится. Ощущал каждую травинку, шевеление ветра. Даже то, как растут деревья. Как поворачиваются, незримо для человеческого глаза, изгибаясь, следуя за солнцем, которому подчиняется все на свете. Откуда‑то из глубин памяти, полной смерти и грохота снарядов, всплыл спокойный голос старика: «Деревья часто умнее людей…»
– Да, верно… – прошептал Иван. – Все верно.
Он вытянул руки, чтобы дотронуться до ветра. Тот незаметно скользнул по его ладони, с интересом касаясь человека.
Лопухин вздрогнул. Сел.
На душе было тревожно. Тяжело. Все вокруг: дыхание ветра, шелест листвы, неостановимый рост травы – говорило, кричало, дрожало от ужаса! Задыхалось! Словно тяжелый, бесцветный газ затопил лес. И вроде бы ты дышишь, но воздуха не хватает…
– Иван Николаевич? Позвольте нарушить ваше уединение?
Генерал, как всегда, подошел бесшумно.
– Садитесь, Иван Васильевич. На этой земле места всем добрым людям хватит…
Болдин хмыкнул. Присел рядом.
– Как ваше самочувствие?
– Неплохо. Сегодня весь переход своими ногами. И еще могу столько же, чувствую. Хоть бойцам послабление, не надо меня, лентяя, таскать.
– Большое дело, – согласился генерал. – Меня как‑то раз осколком зацепило. Вот уж, помню, было мороки. Лежал долго. Неприятное дело.
Лопухин согласно покивал. Он подставил лицо солнцу, и больше всего на свете ему сейчас хотелось замереть, впитывать добрый свет кожей, как делают это деревья. Которые часто умнее людей.
– Я вот что хотел с вами обсудить. – В голосе Болдина Иван слышал нерешительность. – Ночное нападение, помните?
– Это трудно забыть.
– Да. Что вы по этому поводу думаете?
Иван долго молчал, прежде чем ответить.
– Знаете, Иван Васильевич, это же были не просто солдаты или там… десант.
Болдин покосился на Ивана.
– Я даже понять не могу, кто были эти… даже не люди, а так, существа, – продолжал Лопухин. – И сталкиваюсь я с ними не первый раз. И все понять не могу…
Он замолчал.
– Чего не можете понять?
– Не могу понять, что же нас спасает, – тяжело вздохнул Иван.
– Спасает?
– Да. Представьте себе боевую группу, невидимую, стремительную, жестокую до предела, не знающую жалости, усталости, страха смерти. Представьте себе, что каждый из них настолько живой, что не может просто так умереть!
– Живой?
– Да. Столько в нем жизни… Только не той, которая бывает в хороших людях, в сильных, деятельных… А другой, чужой, может быть, украденной у кого‑то. Столько в них этой ворованной жизни, что и убить их очень сложно. Представьте себе эту группу, генерал. И представьте себе, что вы командуете такими солдатами. Где будет предел ваших возможностей? Где та крепость, которую вы не сможете взять? Где те люди, что смогут встать у вас на пути и остановить вас? Будет ли у вас задача, которую вы не сможете выполнить?
– Нет. – Болдин покачал головой. – Процентов на девяносто пять, я сомну любую преграду. А если не сомну, то обойду, возьму в кольцо, отрежу. В конце концов, захвачу власть.
– Да, если только у власти не стоит другой такой же… – Лопухин встрепенулся. – Вы сказали, на девяносто пять процентов?
– Да.
– А как называются оставшиеся пять процентов, вы знаете?
– Нет.
– Оставшиеся пять процентов называются – чудо. И спасает нас сейчас только это чудо. И я совершенно не понимаю, откуда оно. Где гнездится. Почему заботится о нас. Это ведь страшная сила, вы совершенно правы, Иван Васильевич. Жуткая. Но почему мы… Почему мы все еще живы? Почему пограничники сумели тогда… – Лопухин неожиданно почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Замолчал, переводя дыхание. – Еще я слышал про группу Викерса. Как они смогли? Почему? И ночной наш бой… Понимаете, товарищ генерал, эта ночь должна была стать для нас последней. Для всех.
Болдин поежился.
– Так уж и для всех? Численность нашей сводной дивизии достигает двух с лишним тысяч человек…
– Для всех, – повторил Лопухин.
– Откуда вы все это знаете?
Иван повернулся к генералу. Долго молча смотрел тому в глаза, а потом ответил:
– Мне это не известно. Слова, понятия, знание – все это приходит будто бы само собой. Но не так, как в учебнике… Знаете, мне кажется, что это доступно каждому. Как книги, как чтение. Но ведь чтобы научиться читать, надо изучить азбуку, потом долго и трудно читать по слогам. Сначала простые слова. Потом предложения. Простые, детские книжки… У меня была бабка в деревне, она рассказывала про ликбез. Какой восторг она испытала, какое чувство, научившись складывать буквы, закорючки на бумаге, в слова! Какое удивление… – Он снова замолчал. – Или иностранные языки: сколько труда надо, чтобы научиться понимать других людей. То, что я вам рассказал… мне кажется, что я слышу, вижу то, что… – Он отвернулся.
– Продолжайте, – попросил Болдин. – Этот разговор останется между нами. Конечно.
– Я будто бы понимаю язык природы. Большой, сложный и вместе с тем примитивный… Его очень трудно переводить, делать похожим на человеческий. Но зато сколько нового… Я знал одного старика, который говорил, что деревья умнее людей. Знаете, мне иногда кажется, что он был прав.
– Деревья тоже воюют между собой, – вдруг сказал генерал.
– Я знаю, – Лопухин кивнул. – Но я про другое… Я понимаю их, но не все. Не полностью. Я только начал, только научился понимать этот язык. Хотя больше всего происходящее похоже на сумасшествие. Контузия и болезнь мозга…
Теперь надолго замолчали оба. Первым нарушил молчание генерал:
– Так, значит, вы полагаете, что это некие секретные части абвера. Эдакие сверхчеловеки.
– Да. Так можно сказать.
– Но, с другой стороны, Иван Николаевич, это нелогично.
– Почему?
– Ну, я не строю иллюзий на наш счет. Мы, конечно, причинили серьезный урон фашистам. Не спорю. Пять артиллерийских батарей, два штаба, аэродром, двадцать шесть танков и прочее хозяйство… Это неплохой результат за сорок дней. Но иллюзий я не строю. Война решается не в этих лесах. Если бы это было так, я не гнал бы дивизию на прорыв. Война решается там! – Он махнул рукой туда, куда ушли разведчики. – На фронте! И кидать элитные подразделения, тем более секретные, на борьбу с такой небольшой группой, как наша… По меньшей степени нелогично.
Лопухин пожал плечами.
– Значит, они не с нами борются.
– Вот именно, – Болдин шлепнул себя по колену. – Именно так я и думаю. Но в чем их цель? Уничтожить партизанский отряд – это так, второе направление удара. Где главное?
Лопухин посмотрел туда, где располагался лагерь. С пригорка был хорошо виден уменьшившийся лазарет. Из тяжелых осталось только двое. Кто‑то не выдержал переходов. Кто‑то погиб под бомбами.
– Когда я был там, в госпитале, я слышал, как бормочет немец. Он говорил «Ewige Flamme».
– Вечное пламя?
– Да.
– Вы знаете, наш стрелок, помните, Юрий Гантимуров?..
– Юра‑тунгус?
– Да. Так вот, он утверждает, что видел нашего штандартенфюрера. И убил его.
– Кажется, припоминаю, – Лопухин кивнул. – Да. Когда‑то давно…
– Получается, что мы захватили что‑то действительно важное для немцев, – пробормотал Лопухин. – Кого‑то важного.
– Да. И, я думаю, не только для немцев, – вздохнул Болдин. – Не только. – Ему снова припомнился Мехлис. – Нет ничего случайного.

90

К вечеру вернулась ближняя разведка. Все, кроме группы Кирпичева, ушедшей на юго‑восток. И Болдин насторожился.
Потеря разведгруппы всегда опасна. Особенно в условиях партизанской войны, когда скрытность – самое главное оружие.
Человек слаб. Генерал Болдин не питал на этот счет иллюзий. Далеко не всегда возможно потратить последнюю пулю на себя. А уж если за тебя возьмется особый отдел, то и язык за зубами удержать не просто. Да что там – почти невозможно.
А значит, если Кирпичев не приведет своих людей в течение часа, придется поднимать лагерь. Карательной операции ночью не будет, но обложить лес, перекрыть дороги, а то и вдарить минометами немцы могут.
Однако через сорок минут из‑за деревьев показались разведчики.
И не одни.
Вообще, у караульных, которые наблюдали эту сцену, сложилось впечатление, что разведгруппу Кирпичева привели. Подошедший на шум Верховцев увидел правильный конвой. Двое позади, чуть в стороне, двое впереди и еще двое замыкают впритирку к ведомым. Он мог бы поклясться, что еще парочка нешумных ребят движется по лесу. Уж очень медлительно идет по дороге основная группа, двигаются так, чтобы «лесовики» не отстали.
Хороший конвой, если бы только в роли ведомых не была группа Кирпичева. Сам лейтенант, человек, который не мог не понимать незавидного своего положения, шел впереди.
Верховцев вышел вперед. С некоторой, впрочем, опаской. Группа встала.
– Лейтенант! – рыкнул Владимир Филиппович. – Потрудитесь объяснить!..
– Это свои… – сказал подошедший Кирпичев. – Это…
Верховцев сдержанно зарычал. Лейтенант вздрогнул, вытянулся. Откозырял.
– Товарищ майор, разрешите доложить.
– Разрешаю.
– Во время проведения разведывательных действий столкнулся с красноармейцами. Которые, после допроса, оказались группой военной разведки Красной Армии.
«Интересно, – подумал Верховцев, видя неподдельную тоску в глазах лейтенанта, – кто кого допрашивал? А разведчики‑то орлы! Не наши, конечно…»
Он вздохнул.
– Вольно. Кто у них старший группы?
Кирпичев растерянно обернулся. От ребят в маскировочной «березке» отделился один. Подошел решительно. Козырнул. Молча протянул документы.
Верховцев внимательно изучил бумагу.
– Старший лейтенант Ухохватов…
«Хорошая фамилия, – подумал Владимир Филиппович. – Очень верная. Нашего Кирпичева он за ухо ухватил, не придерешься».
Верховцев осторожно поскреб ногтем синие чернила печати. Глянул Ухохватову в глаза, не обнаружил ни тени волнения. Наоборот, увидел там даже некоторое понимание.
– Какими судьбами в наших лесах? – поинтересовался майор, сделав небольшое ударение на слове «наших».
– По служебной надобности, – улыбнулся Ухохватов. – Производили глубокую разведку тылов противника.
– Глубокую?
– Так точно, немец сейчас достаточно далеко выдвинулся. Так что вокруг вас тишина…
– Да уж… – вздохнул Верховцев. – Тишина… – Он засунул документы Ухохватова в карман кителя. – Пойдемте, лейтенант. Скажите своим людям, пусть отдыхают.
Старший лейтенант обернулся. Сделал какой‑то знак рукой. Бойцы закинули автоматы за спину, кто‑то принялся собирать ветки для костерка. Все молча.
«Серьезные ребята, – подумал Верховцев. – Пожалуй, у Кирпичева не было ни единого шанса».

Приблизительно через час Болдин передал Ухохватову плотный бумажный пакет.
– Вот это, товарищ старший лейтенант, передадите руководству. Лучше если генерал‑лейтенанту Калинину. Это важно.
– Понимаю, товарищ генерал. Сделаем все, что в наших силах.
– И еще… У меня есть язык. Очень важный язык. Его во что бы то ни стало надо переправить через линию фронта.
Ухохватов кашлянул.
– Можно взглянуть?
– Конечно, пойдемте.
Вместе они направились к лазарету. Взглянув на Лилленштайна, что тихо лежал на носилках, Ухохватов покачал головой.
– Не возьму. Просто не дотащим. Там по‑пластунски надо. Да еще лежать долго… Если бы не овражек тот, вообще не прошли бы. А немцы то ли про него не знают, то ли на минирование понадеялись. В общем, в таком состоянии мы его не донесем. Погибнет, да и нас под монастырь подведет. Это надо планировать отдельно. Может быть, коридор делать, если он такой важный…
– Важный. Очень важный. – Болдин почесал в затылке. Идея избавиться от Лилленштайна вертелась в голове давно. А тут такой случай подвернулся. – Немцы за него ох как дерутся… Продыху нет! И еще очень важно, чтобы он в руки к немцам не попал. Живой или мертвый, без разницы.
– Понимаю… – Ухохватов снова посмотрел в голубые, ничего не выражающие глаза Лилленштайна. – Нет. Не дотащим… А у вас радиостанция есть?
– Есть, – Болдин кивнул. – Немецкий трофей. Москву слушаем… Только передать ничего не можем. Сами понимаете…
– Конечно. Но у меня есть предложение…

91

Красноармейцы с Лилленштайном двигались медленно, обходя буреломы и овраги, заросшие лесом так плотно, что от земли неба было не видать. Вместе с ними шло десятка два бойцов. Часть из них прочесывала лес впереди, другие двигались в боевом порядке.
Лопухин шел рядом с носилками. Фон Лилленштайн лежал неподвижно. Иван поймал себя на том, что пытается поймать взгляд штандартенфюрера. То ли для того, чтобы понять, осознает ли пленный происходящее. То ли… На самом деле Лопухин и сам не знал, что же он ищет в заросшем щетиной, осунувшемся лице немца. Не было ни ненависти, ни страха. Только странное любопытство, упорное желание проникнуть под маску немецкого офицера и увидеть там… Что? Человека? Или черную тень, размытую и страшную? Или, может быть, страдающую, напуганную, изуродованную до неузнаваемости душу?
Да полно! Есть ли там хоть что‑то человеческое? Душа есть ли? Или для того, чтобы ее найти, придется спускаться в самый ад?
Жалости Иван не чувствовал. Он слишком хорошо помнил допрос, слишком хорошо помнил вздувшееся лицо повешенного Парховщикова и пугающее, невероятное равнодушие, с которым штандартенфюрер обрекал его, Лопухина, на смерть. Сочувствовать, а уж тем более жалеть было просто некого. Чувство, которое испытывал Иван, глядя на Лилленштайна, было невозможно описать. Слишком сложный сплав, слишком сложный набор эмоций.
Чтобы отвлечься, Лопухин вспомнил, как уходил их маленький отряд. Все добровольцы. И большая часть должна вернуться назад. Главное, передать немца разведгруппе, которая уведет его через линию фронта.
Ивана послал с отрядом сам Болдин. Просто вызвал к себе и сказал:
– Пойдете вместе с пленным.
– Куда? – растерялся тогда Лопухин.
– Через линию фронта, конечно, Иван Николаевич. Куда ж еще? – Болдин что‑то быстро писал на листе бумаги. – Нашего немца надо срочно переправлять. Иначе ничем хорошим это не кончится.
– Вас понял. Когда отправляться?
– Сегодня же! – Болдин протянул Лопухину сложенную вчетверо бумажку. – Передадите вместе с пленным.
– Так точно!
– Значит, так, – Болдин вытащил карту. – Дойдете до этой деревушки. Брошенная, как говорят разведчики. Церковь там да попик наполовину сумасшедший. Как уцелел – не знаю. Но вроде нам сочувствует. Разведчики с ним какой‑то контакт наладили. Помогает. В общем, как я понял, кроме церкви там почти ничего не осталось, пара домов да развалины…
– Как же он там?..
– Кто? – не понял Болдин.
– Да поп этот… Не святым же духом питается?
– А шут его знает. Огородничает… Не в этом дело. К вечеру туда подойдет разведгруппа и заберет нашего барона. А также вас.
– Почему меня?
– Потому. – Болдин потер виски. – Есть связь… Ничего случайного не бывает. Понимаете? Если есть такой, как он, то обязательно, обязательно будет кто‑то… вроде вас.
– Почему? – снова повторил Лопухин.
– Потому что есть такой… такая… – Генерал вздохнул. – Закономерность развития межчеловеческих отношений. Ну, или Господь Бог, если вам так будет угодно. – Болдин снова вздохнул и после паузы продолжил: – И знаете, Иван Николаевич, мне будет проще, если с Лилленштайном уйдете и вы.
– Я… обуза? – Иван почувствовал, как напрягаются скулы.
– Нет, – Болдин отмахнулся. – Какая там еще обуза? Что вы как ребенок? Поймите, я ведь не шучу насчет закономерности. Если есть такой, как вы, то обязательно найдется и такой, как он. Ну, вы же изучали диалектику?
– Единство и борьба противоположностей… – пробормотал Лопухин.
– Да. Но часто принято упирать именно на борьбу, а главное тут – единство. Потому, вы уж не обижайтесь, мне будет легче, если вы отправитесь вместе с Лилленштайном. Да и такой человек, как вы, не будет лишним в этом походе… А вот по поводу медальона вашего, я вам тут напишу фамилию, вы уж постарайтесь найти этого человека.
– Ученый? Историк?
– Нет. – Болдин покачал головой, помолчал и добавил: – Но человек неслучайный. Так что идите, Иван Николаевич. Глядишь, еще свидимся. А мы тут пока наведем шуму, за это не беспокойтесь. Немцам не до вас будет. Разведка принесла на хвосте, что рядом штаб мехдивизии расположился. Очень это нам кстати. – И он протянул широкую, крепкую руку: – Удачи вам, Иван.
Теперь Лопухин шагал рядом с носилками, беспокойно оглядываясь по сторонам, хотя и понимал, что авангардный отряд идет впереди, и если они чего не углядели, то он точно не увидит. Но все равно… Через плечо была перекинута тяжелая сумка с бумагами, что передал ему Колобков.
– Ты только донеси до редакции! Тут и пленки, и то, что мы с тобой писали! Это ж история, Лопух!
– Донесу, Колобок, донесу… – вздохнул Иван. – Куда ж я денусь?
Хмурый капитан, командовавший небольшим отрядом, махнул рукой:
– Стой! Тишина…
Лопухин прислушался. Ничего… Только смутная тревога в душе. Будто какой‑то странный зов…
И тут, неожиданно громко, донесся из‑за деревьев дребезжащий, чуть надсадный тоскливый звук, будто кто‑то бил в большой треснутый колокол. Примчалась разведка.
– Деревня! – откозырял запыхавшийся красноармеец. – Поп там…
– Слышу, – хмуро ответил капитан. – Сам слышу.

Поп, седой, худющий, с широкой, совершенно белой бородой, сидел на пороге церкви – довольно высокой, сложенной из толстых, местами обгоревших бревен. Узкие длинные окна напоминали бойницы, а на чудом уцелевшей маковке болтался привязанный кусок рельсы.
Кроме попа в деревне не было никого. Торчали два более или менее сохранившихся дома рядом с церковью да черные, словно гнилые зубы, остатки изб.
У капитана с попом состоялся короткий разговор, после чего старик махнул рукой – заходите, мол. Бойцы быстро затащили Лилленштайна внутрь церкви, кто‑то остался караулить снаружи, кто‑то ушел на дальний конец деревни. Обычная суета, гарнизон, хоть будь он из десяти человек, все равно гарнизон. Служба.
Лопухин, оставшийся без дела, подсел к попу. Тот повернул голову к Ивану, оглядел его внимательным взглядом прозрачных, невероятно голубых глаз. Сквозь такие глаза смотрит на землю небо. Отвернулся.
Иван прокашлялся.
– Как вы тут… – Он замялся, не зная как называть священника. – Батюшка?..
– Живу и ладно…
– Не страшно? Немцы вокруг…
– А тебе страшно?
– Я… – Иван почувствовал себя глупо. – Я на войне.
– И я. Всю жизнь… – Он посмотрел наверх. – Вон, видишь, колокол мой?
– Рельсу? Вижу…
– Вот такое у меня оружие. От старого колокола только язык и остался, – старик кивнул куда‑то. Иван посмотрел в указанном направлении и поразился. На земле лежал здоровенный, наверное с руку длиной, толстый колокольный язык.
– Тяжелый?
– Поди подними, – равнодушно ответил священник.
Лопухин поднялся, взялся за вытертое до блеска основание. Приподнял. На лбу надулись, выступили вены. Оторвал от земли. С трудом перехватил, чтобы можно было держать обеими руками. Тяжелая бронзовая болванка тянула к земле, пригибала.
Иван, чувствуя, как дрожат от напряжения руки, опустил, почти уронил язык на землю. Почва ощутимо дрогнула под ногами.
– Тяжелый…
– Некоторые и поднять не могут. – Поп глянул на Лопухина с некоторым уважением. – А я так почитай лет двадцать…
Священник вздохнул.
– Что лет двадцать? – Иван не понял.
– Хожу…
«Попик наполовину сумасшедший», – вспомнил Лопухин слова Болдина. Видимо, генерал был прав. Куда старику с такой бандурой таскаться?
– А с колоколом что случилось?
– Увезли. Скинули с маковки да увезли. Году в двадцатом. На переплавку. Для промышленных нужд, видать. – Священник покосился на Лопухина. – Я, собственно, не в обиде. Может, он пользу кому принес. Железку повесил, хоть и не по укладу, но все‑таки… А вот церковь они зря спалить пытались. Вона как вышло… – Он кивнул в сторону деревни и вздохнул: – Глупо вышло.
– А вы тут… давно? – Иван зажмурился. У него начала кружиться голова. Перед глазами побежали черные мушки.
«Не стоило болванку тягать… Так и надорваться не долго…»
– Давно, – священник хмыкнул и повторил со значением: – Давно… Разные времена видел, лихие. – Он прислушался. Посмотрел на Ивана. – Ты запыхался совсем, молодец. Пойдем…
Монах поднялся и пошел куда‑то за церковь. Лопухин двинулся следом.
На заднем дворе обнаружился большой ухоженный огород и огромный, вросший в землю колодец. Не колодец, а ворота в землю… Когда Иван подошел к нему, поп уже крутил массивный ворот. Поскрипывало дерево.
– А вы один тут живете? – поинтересовался Лопухин, опираясь на колодезный сруб.
– Один, – кивнул старик. – Кто ж еще тут жить станет?
– Большой огород…
– Я к работе привычный. – Он легко, без напряжения вытянул ведро. Поставил на край, качнул стенки, плеснула вода. Снял с крючка деревянную, видимо, вырезанную вручную плошку, наполнил водой, протянул Ивану. – Пей. Хорошая водичка. А то сомлеешь еще…
Лопухин принял плошку, поднес к губам, втянул воздух. Пахло чем‑то из детства. Березовым соком. Весной. Лесом после грозы. Травами в поле.
Он сделал большой глоток. От холода заломило зубы. Кожа мигом покрылась мурашками. Но черные мушки перед глазами исчезли, головокружение отступило. Стало удивительно легко.
– Ну, вот и ладно. – В голосе священника слышалось удовлетворение. – Пойдем теперь внутрь. А то командир ваш уже беспокоиться начал.
Они обошли здание и столкнулись нос к носу с хмурым капитаном.
– Товарищ политрук, тревога!
– Что такое?
– Я посты сворачиваю и отвожу бойцов к церкви. Я уже прикинул, тут можно отбиться.
– Можно, – неожиданно согласился поп. – И избы эти, что рядышком… сгодятся. Я пулемет у вас видел. Вона место, – он показал куда‑то в сторону.
Обалдевший капитан проследил за худым, узловатым, будто корень дерева, пальцем.
Поп тем временем наклонился, слегка покряхтывая, подхватил с земли бронзовый колокольный язык, взвалил его на плечо и пошел к дверям.
– Что случилось, капитан? – спросил Лопухин.
– Авангард наш пропал. Только кровь на кустах…

92

Пулемет на горке в очередной раз замолк, и Лопухин на какой‑то миг облился холодным потом. Немцы подошли уже достаточно близко. Еще немного, и пулеметное гнездо, которое так удачно, словно специально приготовленное, разместилось на холме, в развалинах старого дома, можно будет закидать гранатами. Бойцы кинулись к окнам, дали слитный, злой залп, прижимая противника к земле. Но пулемет снова заговорил, короткими очередями удерживая врага.
Пулеметная точка находилась чуть в стороне от основных позиций, где засели красноармейцы. И она в самом деле была очень удобной. Однако все, в том числе и пулеметчики, понимали, что в случае чего уйти к своим они не успеют. Единственным, кто этого понимать не желал, был капитан. Чтобы прикрыть отход пулеметчиков, он положил на церковную маковку двух бойцов с автоматами. Стоять там было невозможно, только лежать. Лежать и ждать приказа, ничего не видя, и точно так же обливаться холодным потом…
Иван с несколькими бойцами сидел в церкви. Вопреки опасениям Лопухина, их атаковали обычные солдаты. То ли отряд карателей, то ли… Но «Вечного пламени» не было. Пока.
К узким окнам‑бойницам его не пустили, определили в резерв. Впрочем, бойцом сейчас Лопухин был плохим. Его бросало то в холод, то в жар, из дробного озноба в тяжелый липкий пот. Он сидел на деревянном полу, не чувствуя под собой досок, и все, о чем мог думать, сводилось только к одному: «Пулемет, только бы не заклинило пулемет!»
Чтобы хоть как‑то отвлечься от этой жестокой тряски, Иван поднялся, держась рукой за стену. Прошел туда, где точно так же метался в бреду на носилках Лилленштайн. Дежуривший рядом боец кинул в сторону Лопухина злой взгляд:
– Страшно?
Иван помотал головой:
– Нет. Просто плохо…
Он посмотрел в лицо Лилленштайну. У того закатились глаза, заострились скулы. Казалось, что кожа просто обтягивает череп. Жутковато белели во рту большие крупные зубы. Немца била дрожь, почти судорога.
Иван опустился рядом. Оперся ладонью о твердое, костлявое плечо и зашептал Генриху на ухо:
– Даже и не думай, слышишь? Даже не думай… Не пущу!
Иван застонал. Неподалеку грохнул взрыв. Граната. Еще один… Каждый звук отдавался в напряженных нервах острой, словно от раскаленного железа, болью.
Снова грохнуло – странно, раскатисто…
– Сколько ж у них гранат? – простонал Лопухин.
– Не гранаты это, товарищ политрук… – сквозь вату в ушах ответил красноармеец. – Гром!
– Плохо… – Иван снова посмотрел на Лилленштайна и с ужасом понял, что волчий оскал сведенных судорогой челюстей складывается в злую улыбку.
Шатаясь, как пьяный, под грохот выстрелов, взрывов и раскатов грома, Иван побрел к дальнему углу зала, где сидел, сложив руки на коленях, местный поп. Сидел тихо, не молился, не бил поклоны. Спокойное, чуть отстраненное лицо, руки на коленях.
– Плохо…
– Что плохо, сын мой? – Голос священника был тусклым, тихим.
Иван открыл рот, но не смог выдавить ни слова. Судорога скрутила живот, стало трудно дышать.
– Немец, – наконец прохрипел Лопухин. – Немец не должен подняться…
– Куда ему? В чем только душа держится, – старик вздохнул.
– Нет у него души, батюшка! Нет… – Иван упал рядом с попом, подтянул колени к груди, обхватил их руками. Стало холодно.
– У всех есть душа, сын мой. У всякой твари…
– Твари… – повторил Лопухин. – Твари… – Сознание туманилось. – Батюшка… Сюда… Идут… – Он все пытался, но никак не мог найти слова, никак не мог высказать. И только обостренным чутьем понимал, что старик может помочь. И только одно слово вертелось на языке: – Твари!
Он поднял голову. С трудом сконцентрировался на лице священника. И неожиданно увидел, что тот улыбается.
Старик протянул руку, провел ладонью по лбу Ивана.
– Запыхался совсем, молодец… – Слова его, словно гулкий колокол, поплыли по залу. – Запыхался…
Лопухин почувствовал, что проваливается куда‑то. Летит. Падает.
«Нельзя! Нельзя же!»

А в это время раскаленный до малинового свечения ствол пулемета дернулся в последний раз. Механизм заклинило. И это было очень обидно, потому что до конца последней ленты еще оставалось с десяток патронов. Целых десять!
– Максимка, уходи! – гаркнул старый усатый красноармеец, из той породы людей, что могут с самым тяжеленным пулеметом обращаться как с пушинкой. – Пошел! Прикрою!
И он широко размахнулся, далеко забрасывая гранату в грозовое небо.
– Только вместе! – Максимка, молодой, тоже крепкий, но еще не кряжистый, легкий, подхватил автомат и, приподнявшись, дал очередь туда, куда целили из пулемета. Где мелькали уже серые и поднимались в рост черные мундиры. – Только вместе!
– Не дури!
Максимка упрямо замотал головой. В небо ушла вторая граната.
С бывшей колокольни уже били и били длинными очередями, прикрывая отход обреченных пулеметчиков.
Старый притянул молодого к себе, сгреб в могучий кулак гимнастерку:
– А ну пошел отсюда! Сопляк! Пошел отсюда, твою мать!
Откуда‑то из‑за сплошной завесы дождя донесся слабый крик капитана:
– Пулеметчикам отступать! Отступать!
А гранат осталось еще две.

А в это время с другой стороны церкви в уцелевших домах, расстреляв весь боекомплект, уже яростно рубились люди – лопатками, ножами, размахивая прикладами, как дубьем. И все новые и новые фигуры в мокрых мышиных мундирах ломились в окна и двери. Вот вынырнула из пелены падающей с неба воды страшная оскаленная харя, и брянский парнишка дернул чеку последней гранаты… «На! Держи!»
И новые, новые хари! Клыки! Когти!
Выстрелы.
Чей‑то крик!
Бежали от церкви красноармейцы, в общую свалку, в общую драку! Не пустить! Остановить!..
И над всем этим адом, над кровавыми лужами, над мертвыми, что подобно живым вцеплялись друг другу в горло, над живыми, что отдавали свою жизнь легко, будто в запасе у них есть что‑то другое, над дождем и над грозой даже вдруг разнеслись тяжелые, гулкие, охватывавшие, казалось, весь мир, всю землю, глушившие любой гром раскаты!
Бом!
Бом!
И снова. И еще раз.
Над битвой, высоко‑высоко, старый, высушенный временем старик с развевающейся седой бородой бил вырванным у колокола языком в кусок рельсы.
И снова. И еще раз.
Казалось, не изменилось ничего.
Только внизу, в церкви, захрипел, раздирая ногтями грудь, Лилленштайн.
Только замерли на мгновение страшные, черные фигуры.
Бом!
Бом!
И снова!
Немец выгнулся. Открыл глаза. Сел. В церкви было пусто, только лежал неподалеку Иван, истощенный невидимой борьбой до крайней степени. Но Лилленштайн не смотрел на него. Он глядел туда… Туда, где во всех церквях живет бог.
Генрих видел эти глаза! Он вспомнил, что видел их и раньше! Что видел их всегда, но забывал об этом, рождаясь заново. Эти глаза он видел, убивая, калеча, уродуя свою душу… Но только сейчас это было наяву.
Генрих понял, что не дышит. И только сердце загнанным зверьком все гонит и гонит кровь. Все медленней… медленней… Но это было не важно…
Потом он упал. По его лицу текли слезы…
Разведотряд, шедший на выручку к попавшим в окружение, заходил в спину немецким карателям.
Для Ивана Николаевича Лопухина на этом закончилась война.
Из‑за последствий тяжелой контузии его отправили в тыл, где он до самого конца войны работал редактором небольшой газеты, регулярно печатавшей сводки с фронта и обращения правительства к советскому народу.

* * *

Генерал‑лейтенант Иван Васильевич Болдин, находясь около Белостока, в районе 10‑й армии, окруженной немецко‑фашистскими войсками, организовал из оставшихся в тылу противника частей Красной Армии отряды, которые в течение 45 дней дрались в тылу врага и пробились к основным силам Западного фронта. Они уничтожили штабы двух немецких полков, 26 танков, 1049 легковых, транспортных и штабных машин, 147 мотоциклов, 5 батарей артиллерии, 4 миномета, 15 станковых пулеметов, 3 ручных пулемета, самолет на аэродроме и склад авиабомб. Свыше тысячи немецких солдат и офицеров были убиты. 11 августа генерал‑лейтенант Болдин ударил немцев с тыла, прорвал немецкий фронт и, соединившись с нашими войсками, вывел из окружения вооруженных 1654 красноармейца и командира, из них 103 раненых.

А еще через четыре года война кончилась совсем.

93

– Здравствуйте.
Хозяин квартиры молча рассматривал Лопухина. Иван знал, что тот видит. Среднего роста, худой, лет тридцати очкарик с кожаным портфелем в руках, в длиннополом плаще неопределенного цвета.
– Станислав Федорович Воскобойников? – спросил Лопухин.
– Да, – хозяин коротко кивнул. – Чему обязан?
– Может быть, войдем? – предложил Иван с улыбкой.
– Может быть, но сначала – чему обязан?
«Жесткий человек, – подумал Лопухин. – Непростой. Или как там Болдин говорил, неслучайный…»
Он вздохнул.
– Меня зовут Иван Николаевич Лопухин. Я журналист.
Воскобойников молча ждал.
Иван вытащил из кармана волшебную красную книжечку Союза журналистов. Эта корочка открывала многие двери и часто охлаждала слишком горячие головы. Лет через пятьдесят, в двухтысячных, молодежь не сможет понять того, что при «тоталитарном» советском режиме статья в газете была действительно убойным оружием, позволявшим бороться с разгильдяйством, взяточничеством и даже загрязнением окружающей среды.
Воскобойников взял книжечку, с военной внимательностью изучил ее. Вернул Ивану.
– Что вас ко мне привело?
Лопухин почувствовал, что начинает злиться. В подъезде было сыро, холодно, несмотря на жару, да и вообще пахло котами. А этот спрашивает: «Что вас ко мне привело?»
– Иван Васильевич Болдин рекомендовал мне вас по одному вопросу, – холодно ответил журналист. – Но, видимо, он ошибался. Извините.
Лопухин развернулся и направился к лестнице.
– Постойте, – сказал Воскобойников. – Что ж вы сразу не сказали?.. Проходите!
В однокомнатной квартире было пусто. Нет, то есть какие‑то обязательные вещи были. Платяной шкаф, несколько стульев. Стол. Кровать. Никаких ковров на стенах, слоников на полках, фотографий. Казалось, что Воскобойников тут только спит, ест и… И все. Что он делает в остальное время, было не ясно. Человеческое жилье обычно несет на себе отпечаток жизнедеятельности хозяев. Все те же фотографии, рабочий беспорядок… Но тут – пусто.
– Проходите на кухню, – Станислав Федорович махнул рукой. – Чай будете?
– Да, спасибо. – Иван присел за маленький стол. Огляделся. Газовая плита, раковина. Стол. На стене одинокая полка, на которой стоит посуда. Четыре тарелки, две чайные чашки, какие‑то баночки, видимо, для круп и прочего хозяйства. – Небогато…
– А мне больше не надо, – ответил Воскобойников. – В гости ко мне никто не ходит. Я сам, только на службу…
– Ну а… – Иван замялся. – Радио, книги…
– Радио у меня есть, – Станислав Федорович кивнул в сторону черного раструба радиоточки. – Вполне хватает. А книги в библиотеке есть. Вы с сахаром пьете?
– Да, спасибо… Но не может же человек жить совсем без вещей?
– Совсем не может, – равнодушно согласился Воскобойников.
Он поставил перед Иваном чашку. Сел напротив.
– Итак, как там Иван Васильевич?
– Кто? – Лопухин был настолько выбит из колеи этой странной обстановкой, что не сразу понял, о ком говорит Воскобойников. – А! Болдин! Да вроде хорошо… Дело в том, что виделись мы… давно. Все‑таки генерал. Он мне говорил о вас на войне. Еще в сорок первом.
– А…
– Я, знаете ли, был с ним в окружении, под Минском. И попал в странную историю. – Лопухин посмотрел на Воскобойникова, чтобы проверить, как тот отреагирует. Но Станислав Федорович спокойно рассматривал Ивана, ожидая продолжения. – И Иван Васильевич сказал, что есть еще один человек, который… Ну… Может мне помочь разобраться в вопросе.
– В каком?
– Ну… Вот. – Иван наконец выудил из внутреннего кармана медальон, положил его на стол и посмотрел на Воскобойникова. – Что с вами?
Станислав Федорович встал. Даже вскочил, порывисто. Сделал шаг назад, уперся спиной в стену.
– Что случилось? – Лопухин тоже привстал.
– Сидите! – резко сказал Воскобойников. – Сидеть, я сказал!
В его руке, будто из воздуха появился пистолет. Большой, черный. Черт знает какой модели, по крайней мере, на войне Иван таких не видел. Древняя здоровенная пушка.
Лопухин медленно опустился на стул.
– Станислав Федорович…
– Тихо! На мои вопросы отвечайте, и все будет хорошо! Кто вы такой?
– Я журналист… мое удостоверение…
– Видел я вашу книжечку. И не такие книжечки видал. На кого вы работаете? На кого, черт вас дери?!
– На газету «Правда»… Станислав Федорович, вы с ума сошли?
Некоторое время Воскобойников смотрел ему в глаза, потом опустил оружие.
– Извините, – сказал он таким тоном, будто только что случайно наступил Ивану на ногу. – Извините, Иван Николаевич… Просто я не ожидал. – Он спрятал пистолет.
Лопухин молчал.
– Извините… – с нажимом повторил Воскобойников. – Я не собирался стрелять. Да я думаю, что пистолет и не сработал бы… – Он посмотрел на побелевшее лицо Ивана и сказал: – Он не заряжен…
«Ну, это как раз вранье, – отчетливо понял Лопухин. – Стал бы он тут с таким лицом незаряженным пистолетом размахивать».
– Что вы хотели узнать? – Воскобойников старательно отводил глаза.
Лопухин прокашлялся. За годы мирной жизни он успел уже отвыкнуть от того, что ему кто‑то тыкает стволом в лоб. Кое‑как собрав разбежавшиеся мысли, Иван ответил:
– Я, собственно, хотел вам показать это… Этот предмет. И… и спросить, что вы по этому поводу думаете. Дело в том…
– Почему вы считаете, что я могу вам что‑то сказать?
– Дело в том, – закончил Иван, – что генерал Болдин рекомендовал вас как человека, который может мне помочь разобраться…
– В чем?
Лопухин вздохнул.
– Знаете, это долгая история… И я, наверное, буду очень сбивчиво говорить… У вас есть время?
– Судя по всему, больше чем нужно.
– Я никому не рассказывал все это с самого начала, поэтому вы извините, если будет немного комкано…
– Говорите уже, – Воскобойников вздохнул, посмотрел на стол, словно только что увидел его. Взял чашку с чаем в руки. – Говорите…
– В общем, из Петрозаводска пассажирских не было. И я договорился с машинистом товарняка…

94

Было уже далеко за полночь, опустела бутылка водки, которую достал неведомо откуда Воскобойников. В голове шумело. То ли от выпитого, то ли от рассказанного, не поймешь.
Иван молчал. Воскобойников курил, короткими, скупыми затяжками дымил в окошко. Откуда‑то из темноты доносилась музыка. Шумел ветер в листве тополей. И, слушая этот шелест, Лопухин снова ощущал себя там, в лесу… Вокруг война…
Чтобы избавиться от наваждения, Иван потряс головой.
– Даже и не знаю, что вам сказать, – произнес Воскобойников. – У меня все было иначе…
– Понимаю. Просто генерал сказал тогда…
– Он и сам не знал, – Воскобойников махнул рукой. – Знаете, я вам завидую.
– Почему же?
– Вы смелый человек. Таскаетесь с этой штуковиной… и ничего не боитесь.
– Да я уж набоялся. На войне‑то…
– Это понятно, – Станислав Федорович хмыкнул. – Скажите, а этот ваш немец…
– Лилленштайн?
– Да. Что с ним стало?
– Умер, – Лопухин пожал плечами. – В церкви умер.
– Так что же, по‑вашему, получается?..
– Понятия не имею. Я вообще плохо помню тот момент. На самом деле бойцы тащили и его, и меня. Ходить я не мог. А что там уж вышло после того, как мы линию фронта перешли, я точно не знаю. Допросы помню. Отчеты, бумажки… Врал, конечно. Если бы я тогда всю правду рассказал, так точно или в сумасшедший дом упекли бы, или еще того хуже.
Воскобойников опять хмыкнул.
– А этот ваш Лилленштайн, он не говорил… вы не слышали от него фамилию Айнцигер?
– Айнцигер? – Иван задумался. – Нет. Точно нет. А что?
Воскобойников не ответил. Только затянулся поглубже и покосился на медальон, лежавший все это время на столе.
– Вы спрячьте его лучше.
– Почему?
Воскобойников очень странно посмотрел на Лопухина и сказал равнодушно:
– Спрячьте. А то у меня снова может возникнуть желание убить вас.
Иван поежился, но медальон убрал.
– И знаете что, – продолжал Воскобойников, – вы бы лучше отвезли его туда, откуда взяли. Вы ведь ничего не чувствуете?
– Не совсем. – Иван отвел глаза.
Повисла неловкая пауза.
– Тогда выбросить не получится, – вздохнул Воскобойников. – А так было бы лучше. И вам и… и всем. Только не вздумайте его светить вот так, как со мной. Дурно кончится!
– Понимаю. Вы ведь финскую прошли?
– Прошел. И что? – В голосе Станислава Федоровича Ивану послышалась агрессия.
– Ничего, просто мне показалось…
– Зря показалось!
– Извините.
Они снова замолчали.
– Это вы меня извините, – неожиданно вздохнул Воскобойников. – Не люблю вспоминать. Когда‑то давно, как раз в финскую, со мной произошла аналогичная история.
– Вы тоже нашли такую штуку? – удивился Иван.
– Нашел, – просто ответил Станислав Федорович.
– Тогда я понимаю, почему меня Болдин к вам направил. И что же? Где она?
– Выбросил. Болдину об этом вряд ли что‑то известно. Разве только… один покойник наболтал.
– Покойник?
– Да, – Станислав Федорович впервые за вечер ухмыльнулся. – Один очень высокопоставленный покойник. Редкая была сволочь. С его подачи мы в Карелию и отправились…
Лопухин потер лоб. От водки начинала болеть голова.
– Там много всякой чертовщины было.
– И… – За окном протяжно и тоскливо заскрипело. Лопухин вздрогнул, липкая волна страха прокатилась вдоль хребта. Но через мгновение он понял – дверь.
– Вы хотели спросить про мертвых? – неожиданно прямолинейно спросил Воскобойников.
– Да. Я не понимаю… Не могу даже представить… Каким образом?.. Что за природный механизм?..
– А никто не понимает. Может быть, те люди, которым в конечном итоге достался труп вашего немца, и могли бы что‑либо рассказать. Но я думаю, что их больше нет. По крайней мере, многих, кого я знал, сейчас уже нет в живых. Странно, что я еще живой… Странно. – Он достал вторую сигарету. Закурил. – Хотите версию?
– Да.
– Эта штука как минный тральщик.
– Не понимаю…
– Минный тральщик. Тащит за собой трал, на одной скорости, на другой. Так‑эдак… И собирает мины, взрывает их.
– Я знаю, что представляет собой процесс разминирования акватории, – отмахнулся Иван. – Я в Севастополе был, статью писал. Только не пойму, как это связано с этим… ну…
– Это просто версия. – Воскобойников покрутил в воздухе сигаретой. – Эта ваша штука находит всякие ненормальности и как‑то притягивает их к себе, активирует, если хотите. Прошли вы по болоту, а там – бац! – проклятое место. Может, если бы вы без медальона шли, так и протопали бы. Не заметили. Или, например, не протопали, а утопли к чертовой матери. Но по естественным причинам. Безо всякой мистики. Минный тральщик, понимаете?
– То есть если бы не этот предмет, все было бы хорошо?
– Я не сказал «хорошо». Я сказал – по‑другому. Может, вас убили бы в самом начале войны. Где‑то там, по дороге на Слоним. Авианалет! Бац! – Воскобойников развел руки в стороны, изображая самолет, и очень натурально загудел пикирующим истребителем. – И крышка. Или там змея укусила.
– Или сосной придавило, – пробормотал Лопухин.
– Ну, или так. Хотя это вряд ли. Скорее вы на гадюку наступите, чем на вас дерево упадет…
– Да уж… – Иван опять вздрогнул, тоскливый, заунывный скрип донесся снова. – Так вы, значит, думаете, что все это… от медальона?
– Нет, – Воскобойников покачал головой. – Поймите, есть вещи, которые просто есть. Есть и все. Вне зависимости от того, знаете вы о них или нет, попадаете вы под их влияние или нет. Они просто есть.
– Как мины? – догадался Иван.
– Да. Как мины в акватории. Но только ребята с минного тральщика знают, как их найти. И знают, как они выглядят. Для всех остальных это просто статистика. Понимаете? Корабль такой‑то не вернулся из плавания. Пропал. Для одних статистика. Для других мгновенный взрыв, холодная вода и ужас смерти, о котором они уже никому не расскажут. Но только матросы на минном тральщике знают истинную причину… Вот так. – Он затянулся. Выпустил в окно облако дыма. – Но это только версия. Понимаете, к чему я веду?
– Нет, – честно ответил Иван. – Не понимаю.
– Это версия. Я стою на берегу и вижу корабль. Я не знаю, что это за посудина, минный тральщик, баркас, крейсер или баржа. Я вижу черточку на горизонте. А что там такое на самом деле, знаете только вы!
Лопухин развел руками.
– Я не знаю.
– Знаете, – Воскобойников улыбнулся. – Просто у вас нет таких слов… Вы их не найдете тут, не найдете. Поэтому…
И снова заскрипело что‑то во дворе. Тоскливо и протяжно. Но не так как в прошлый раз.
Воскобойников отскочил от окна, бросил недокуренную сигарету. Стремительно захлопнул створки и задвинул шторы.
– Погасите свет!
– Что? – не понял Лопухин.
– Погасите свет!!! – рявкнул Воскобойников.
Иван ткнул пальцами в выключатель. Навалилась темнота. На всякий случай он засунул руку в карман и сжал медальон. Мало ли…
Из окна в комнату проникало достаточно света, чтобы можно было разглядеть Воскобойникова, прижавшегося к стене и через щелку в шторах выглядывающего на улицу. В его руке снова появился знакомый большой пистолет.
– Что случилось? – прошептал Иван. Его сердце бешено колотилось. И снова, как когда‑то в Белорусии, он почувствовал… Он почувствовал. 
Повеяло холодом. Звуки сделались глуше. Тяжело бухала в ушах кровь. Все тише, все медленней…
– Кто там? – спросил Лопухин. – Кто это? Кто?
Воскобойников не отвечал.
Так продолжалось долго. Долго… Время тянулось, потрескивало рвущейся паутиной.
«Господи, – думал Лопухин. – Что я делаю тут? Зачем я опять вернулся туда, на войну? Ведь у этого сумасшедшего своя война… Один только бог знает, сколько она уже длится… С Карелии он ее притащил за собой! Но что я здесь делаю? Уходить надо…»
Но кончилось все внезапно. Будто где‑то щелкнул невидимый выключатель. Раз!
Воскобойников обмяк. Спрятал оружие, раздернул шторы и щелкнул выключателем. Иван зажмурился, таким ярким показался свет.
– Мой вам совет… – устало произнес Станислав Федорович. – Отвезите эту штуку к чертовой матери. Туда, откуда взяли. Иначе не будет вам покоя, как мне. Иначе не будет…
– Вы… – Губы едва слушались Ивана. – Вы не выбросили тот предмет, да? Он с вами?
Воскобойников посмотрел на Лопухина. Тяжело посмотрел. Исподлобья. И Иван понял, этому человеку ничего не стоит просто взять и убить его… Просто взять и убить!
– Уходите, – сказал Станислав Федорович и отвернулся к окну. – Уходите.
Иван поднял портфель и пятясь вышел.
На следующий день он отправился на вокзал и взял билет в один конец.

95

Из Петрозаводска шло два пассажирских. Один утром и один вечером. На утренний Иван опоздал, поэтому, стараясь как‑то убить время, он бродил по этому городу, чем‑то неуловимо похожему на Ленинград. Чем? Лопухин понять не мог. Может быть, неким кровным родством, каким похожи друг на друга все города, основанные неутомимым Петром?
Иван долго сидел на набережной, подкармливая воркующих голубей купленной в ларьке неподалеку булочкой. С Петрозаводской губы тянуло прохладой, неслась куда‑то быстрая «Комета» и пыхтел натужно трудяга‑буксир. Голуби жадно рвали друг у друга кусочки хлеба. А потом, осмелев, стали подходить ближе, настороженно глядя на Ивана, и клевать булку прямо у него из рук.
Лопухин улыбался, и, наверное, за многие эти годы, длинные, невыразимо тягостные, он вдруг почувствовал покой и… счастье? Словно воздух вокруг сгустился. Засиял мягко. Окутал теплом.
Остро защипало глаза. Все поплыло…
Иван сидел так много часов. Или много лет?
Он просидел на этой набережной всю свою жизнь. От самого начала. Рождение, детство. Голод. Учеба. Работа. Война. Ивану казалось, что на войне он погиб. Умер от кровоизлияния в мозг. Но ожил. Родился заново, уже другим. Потом война кончилась. Снова была работа. Много работы! Чтобы восстановить, поднять разрушенную страну. За этой работой, заботами, поездками многое стерлось из памяти. Затерялось. Та невероятная, острая связь с природой, которую ощутил Иван тогда, в сорок первом, стала слабеть. Отмирать как ненужная в суетливой городской жизни. И только тревожное, острое чувство не покидало Лопухина. Ему казалось, что он пропустил что‑то очень важное. Наконец терпеть эту тупую боль стало невыносимо, и Иван нашел Воскобойникова. А потом уехал в Карелию.
Булочка кончилась, но голуби не улетали. Они плотной стаей окружили Лопухина. Ворковали, летали над ним, дотрагиваясь легкими перьями до его головы. Иван сидел с закрытыми глазами и улыбался.
А потом встал и пошел на вокзал. И немногочисленные в этот час прохожие с удивлением смотрели вслед человеку, над которым облаком кружили птицы.
Зайдя в вагон, Иван забросил на полку окованный железными уголками чемодан и сел на жесткую, обитую коричневым дерматином скамейку. Пассажиров было немного. Какие‑то говорливые тетки с узлами, четверо молодых людей, наверное студентов, густо дышащий перегаром мужичок, и все.
Поезд тронулся. Ивана окатило запахом сена… он закрыл глаза и на какой‑то миг оказался там, в трясущемся товарняке…

За прошедшие годы станция Вирасвара выросла в большой железнодорожный узел. И вместо старого, вечно сырого и холодного сарая, стоял теперь большой каменный дом.
Иван направился туда.
Навстречу попался седой мужик в спецовке с огромных размеров разводным ключом на плече. Иван помахал ему рукой.
– Простите, не подскажете, как до колхоза «Карьяла» добраться?..
Мужик хмуро оглядел Ивана, буркнул что‑то в усы и кивнул куда‑то в сторону:
– Вам к начальнику транспортного отдела… – Мужик сплюнул. – К Борьке Либерману.
И пошел прочь.
– Да, – вздохнул Иван. – Вот тебе и Бора‑электрик с телегой…
Однако, к слову сказать, ехать в колхоз ему пришлось на телеге. Лохматая и какая‑то суровая лошаденка не торопясь тащила изрядно побитую, но все еще работоспособную конструкцию из жердей, поставленную на четыре автомобильных колеса какими‑то местными умельцами. Бора, непутевый сын тетки Иосифа Карловича Либермана, сильно изменился. Он был одет в пиджак, сидел за солидным столом и отчаянно ругался с кем‑то по телефону, как и полагается начальнику. На лацкане его пиджака притаились орденские планки. Иван разглядел две Красные Звезды и медаль «За отвагу» и сразу понял причину столь разительной перемены. Война…
Поначалу младший Либерман не разобрался в вопросе и категоричным тоном заявил, что ничего не может сказать про бухгалтера, но потом, сообразив, что гость пришел совсем по другому вопросу, отмяк и стал удивительно похож на своего дядьку.
Как и следовало ожидать, в колхоз уже ушла последняя машина, но собирался ехать некий дед Тойво, к которому Борис и отправил Ивана, напоив предварительно чаем. Судя по всему, чай был доброй традицией семьи Либерманов…
Теперь лошадка, которой управлял клюющий носом старик, медленно тащилась по лесной дороге.
Неожиданная тоска накатила на Ивана. Удивительное настроение, которое он ощутил, когда приехал в Петрозаводск, куда‑то делось. Теперь им овладели сомнения. Для чего он приехал в эти края? Зачем? Правильно ли сделал, послушав совета Воскобойникова? Да и кто такой этот Воскобойников? Псих, который живет в квартире, больше похожей на гроб, и размахивает пистолетом…
Того мира, в который Иван приехал много лет назад, молодым журналистом, уже не было. Все изменилось. Выросло. Раздвинулось в стороны. Даже дорога была другой – широкой, засыпанной гравийной крошкой. Чувствовалось, что по ней часто и много ездят, уже не боясь темноты леса, который год за годом отодвигался все дальше, редел, светлел…
Глупо было надеяться на возвращение. Очень глупо.
Иван в тоске смотрел на светлое ночное небо, понимая, что наступит завтра. И рухнувшие мечты просто похоронят его под собой. Раздавят.
«Не нужно было никуда ехать… Что я тут забыл?»
Он закрыл глаза, но не заснул. Просто слушал шум леса и скрип колес.
В колхоз приехали, когда было уже совсем поздно. Тойво, все так же молча, постелил Ивану в маленькой комнатке и куда‑то ушел. В каждом действии, движении Тойво виделась спокойная, молчаливая уверенность, словно он точно, наверняка знал, что произойдет в следующий момент, и жил, руководствуясь этим знанием.
Иван долго не мог заснуть. Ворочался. Вздыхал, терзаясь сомнениями. Но наконец сон сморил его, утащил в темную глубину. Без сновидений. Без тоски…
А утром Ивану показалось, что он знает, что делать. Он встал. Умылся. И вышел из дома.
Старик Тойво сидел на скамейке и что‑то мастерил ножиком. В сторону летели щепки.
– Доброе утро!
Старик кивнул.
– У меня к вам просьба… – Иван сделал паузу, но Тойво молчал, продолжая орудовать ножиком. – Вы не могли бы меня проводить к одному месту тут? Вы, наверное, все вокруг знаете?
Тойво окинул Лопухина долгим взглядом и снова кивнул. Иван так и не понял, к чему относился этот кивок. То ли проводит, то ли все вокруг знает…
Но старик сам разрешил его сомнения: он встал и направился в сарай. Запрягать кобылу.

На месте дома были поросшие травой развалины. Сохранилась только часть стены, а от печи осталась груда кирпича. Могучие корни дуба разрушили избу до основания, будто сжали в гигантских ладонях.
Старика Тойво Иван отпустил, когда понял, что дальше дойдет сам. Словно неведомый компас вел его вперед. Дед не стал возражать, ловко развернул телегу и уехал, как показалось Лопухину, немного быстрее, чем ехал сюда. Видимо, местные все‑таки не любили это место.
Камни, с которых Йусси сделал свой шаг в небо, Иван нашел без труда. Даже высокие травы не могли скрыть этих гигантских ступеней. Лопухин подошел к ним, сел, опершись спиной в холодный камень. Вытащил медальон.
– Я не знаю, зачем ты мне подарил это, – тихо сказал Иван. – Не знаю. Просто не хотел отдавать сыну или следователю? Или точно знал, что будет дальше? Этот камень… он прикрывал меня, когда было надо. Спасал, наверное. Пугал, уж это точно. Но для чего это все? Если в этом есть какой‑то большой, огромный замысел… то где он? В чем? Я полжизни угрохал на то, чтобы понять… И ни черта не понял. Я научился слушать деревья, травы, весь мир… Зачем? То, что было хорошо на войне, не нужно… не нужно в мирное время. В этой жизни. Что я должен был сделать? Должен!.. Ты мне так и не сказал… И сколько б я ни искал… так и не нашел.
Он вздохнул. И еще долго молчал, словно ожидая ответа. Знака…
Но нет… Тишина.
– Я устал, – выдохнул Лопухин. – Устал все время искать смысл. Я пошел по другой дороге… или свернул где‑то… Но я не понимаю… для чего все это свалилось на мою голову. Где я только не побывал, с какими людьми не разговаривал…
Иван снова замолчал. Потом набрал было воздуха, чтобы что‑то сказать, но только махнул рукой.
Поднялся. Положил медальон на первый камень.
– Вот и все. Извини. Пусть его подберет тот, кому это нужно.
Уходить было нелегко.

В деревню он вышел часам к пяти. Усталый, голодный, но равнодушный. Не было ни злости, ни радости. Просто пустота внутри. И еще Иван чувствовал себя обманутым.
Где‑то там, внутри, он надеялся, что получит ответ. Что не придется расставаться с медальоном. Что тут, именно тут, он поймет, зачем, почему и что же будет дальше… Сообразит, чего хотел дед… Или хотя бы, избавившись от таинственной железяки, испытает какое‑то облегчение.
Но нет. Ничего подобного не произошло.
Тяжесть на сердце по‑прежнему осталась тяжестью. Никакого решения он так и не принял. И сомнения как и раньше мучили Ивана. Оставленный медальон тянул к себе… Хотелось бежать, подобрать.
Он зашел попрощаться к Тойво. Молчаливый дед сидел за столом, ел кашу, а напротив стояла вторая тарелка, на которую старик указал Лопухину.
«Может, он что‑то знает?» – с внезапной надеждой подумал Иван. Но спросить не решился. Да и незачем было, теперь‑то. К тому же он понял, что старик не обладает никакими особыми способностями, а только лишь природной сметливостью и способностью сопоставлять факты. Если человек, который у тебя переночевал, вернется в деревню своим ходом, то он точно будет голоден, а пойти ему вроде и не к кому… Так почему бы не поставить на стол вторую тарелку, не убудет, поди…
Поев, Лопухин попрощался с дедом, который, казалось, не удивлялся совсем ничему и только махнул рукой, иди, мол, если надо, и пошел к председателю, договариваться о транспорте… Все складывалось удивительно нелепо.
Поднимаясь по улице, Лопухин остановился около дома, где когда‑то жил Маркко. И тут… Нет, не было никакого чувства. Не было знака. Не было ничего, кроме странного желания остановиться.
Он встал. Огляделся.
Забор, трава, пустая будка… Дом выглядел нежилым, хотя в окнах белели занавески. Так выглядит жилье, у которого нет настоящего хозяина. Вроде бы все на месте, но надо поправить что‑то, подкрасить. Дом будто звал – зайди, сделай, помоги…
В нерешительности он остановился у калитки. Взялся за щеколду…
– Вы кого‑то ищете? – раздался голос из‑за спины.
Иван вздрогнул, обернулся, чувствуя, что краснеет.
– Да я… Тут когда‑то… – Он замер. – Здравствуйте…
Высокие скулы, глаза светлые, голубые, как небо, и очень бледная кожа. Из‑под платка выбивается на высокий лоб прядка соломенных волос. Все так же! Только чуть старше.
«Катька? Так она ж блаженная!» – всплыли в памяти слова.
Он смотрел в небо, что отражалось в ее глазах, смотрел и тонул в нем, как в реке, как в озере. И от этой холодной воды по спине поднимались мурашки.
Чувствуя, как земля сходит со своей орбиты и вот‑вот стряхнет его к чертовой матери, Иван ухватился за калитку.
– Вам плохо? Вы… – Она прищурилась.
«Узнает? – пронеслось в голове у Лопухина. – Узнает или нет?»
– Я… – заторопился он, пугаясь, что не узнает, что забыла… Да и кто он такой, так, эпизод, случайность! – Я когда‑то приезжал… Вы, может быть…
– Да, – просто ответила она. – Заходите… Я помню.
И от этого простого «Я помню» случилось что‑то… Будто вздрогнуло все вокруг, будто задрожало, встало на свои места. Встряхнулось мироздание вокруг Ивана. Завертелись огромные шестерни. «Я помню!»
– Сейчас. – Иван поставил чемодан на землю. – Сейчас.
Он сделал два шага назад. Два больших шага.
– Сейчас! Мне надо… Одну вещь сделать. Я приду! Обязательно! – Иван уже бежал, бежал вниз по холму, быстро, быстро. – Я вернусь!
«Мне надо! Я точно знаю, мне надо! – Билось в его голове, свистело вместе с ветром. – Я знаю! Теперь, знаю! Только бы никто…»
К развалинам дома Йусси он примчался только в сумерках, запыхавшийся, взмокший, едва живой.